Порой сюжет басни с трудом поддавался иллюстрированию. Но глаз Шагала умеет читать в глубине сердец. Взгляните на страницу, где Сапожник рассказывает нам, до чего же скверно быть богатым[96]. Я прямо слышу, как он смеется! Он смеется таким же смехом, как Шагал, смехом от ощущения полноты жизни, от восторга, что он живой. Никогда прежде, до офорта Шагала, лафонтеновский Сапожник не заносил так высоко руку, отбивая кожу для верха, не выгибал так сильно шею, вытягивая дратву. Не догадываетесь почему? Потому что Шагал с присущей ему быстротой реакции успел заметить буйную веселость Сапожника, веселость, какой он не испытывал раньше, ту сверхвеселость**, какую дает избавление, после того как он вернул сокровище, а не до того как он его получил – конец заботам! Пускай себе поет петух. Воры, эти славные ребята, могут навестить погреб Сапожника. И будут пойманы. Вчера Сапожник вернул Финансисту его проклятые деньги, деньги, которые мешают работе. Шагал всё это знает, всё это рассказывает. Рассказывает иглой, наносящей рисунок на полированную медь, рассказывает кистью, придающей быстрым движениям еще бóльшую прелесть. Он сочиняет, фантазирует с открытыми глазами. Уловите шагаловское мгновение – и вы получите свидетельство того, какие силы могут сосредоточиться в одном-единственном видéнии. Шагал – мастер конденсации***.

Но взгляните еще на басню «Лиса и виноград», которую Лафонтен уместил в восемь строк. Она занимает здесь целую страницу. Виноградная гроздь раздута здесь, как лягушка из другой басни Лафонтена, чтобы разжечь аппетит Лисы. Но шагаловская Лиса знает, как далеко тянуться по диагонали через страницы книги большого формата, поэтому она спокойно сидит в своем углу. Вы заметили, что у нее на оконечности морды красное пятнышко, а вся морда приобрела багровый оттенок, каким обычно отличается нос виноградаря? Вино из тысячи лоз не сделало бы ее краснее. Лиса Шагала пьяна от удовольствия, которое ей доставляет собственная спесь. Да, Шагал, как и Лафонтен, знает, что привередничать – это «лучше, чем жаловаться»[97]. И снова мораль басни раскрывается сама собой, в линиях и красках. Острый глаз Шагала «расслышал» разговор между животным и фруктом.

II

Итак, доказательства налицо: картины – это рассказы. Они на свой лад излагают нам самые красноречивые из басен. Пространство, наполненное объемными формами и красками, приводит в движение персонажей, людей и животных. И в картине Шагала не остается ничего неподвижного. По небу плывут облака, когда медленно, когда быстро, в зависимости от того, спит под ними баран[98] или взбирается на дерево проворная ласочка[99]. Мы чувствуем, что после того как дуб вырван с корнем, буря сразу же успокоится. И теперь, когда в драме наступила развязка, согнутый ветром тростник может распрямиться[100]. Шагал сумел всё рассказать о движении воздуха, несущиеся тучи у него обведены именно такой темной каймой, какая бывает в бурю. Небо у Шагала никогда не бывает незанятым пространством. У неба Шагала всегда есть занятие. Шагал – это мобилизатор.

Мастерство выполнения контуров, такое заметное в шагаловских тучах, такое ощутимое в надвигающихся ураганах, которые у него сохраняют всю свою мощь, можно оценить в полной мере, если внимательно рассмотреть любой черно-белый офорт. Художнику необходима тысяча тончайших штрихов, чтобы соткать из них темные участки картины, и нужно расположить их чрезвычайно близко к центрам освещенности. Чрезвычайно, но не чересчур. Шагал никогда бы не решился на внезапный переход от тени к свету, не прервал бы нескончаемую вибрацию контуров, которая оживляет даже то, что на картине освещено ярким дневным светом, будь то кувшин или дорожный столб. Посмотрите, ощутите, как медленно Шагал затягивает корсет тени вокруг груди Лебедя[101]. На каком высочайшем уровне надо уметь работать с черным, чтобы создать такую безупречную белизну!

III

Мы живем в благословенную эпоху, когда самые выдающиеся художники охотно становятся керамистами и гончарами. Они подвергают краски обжигу. Творят свет с помощью огня. Изучают химию глазами; заставляют материал реагировать на обработку единственно ради удовольствия посмотреть на это. Они видят эмаль, когда материал еще не успел затвердеть, когда он еще тускловат и едва поблескивает. Марк Шагал – по определению мастер этой дьявольской живописи, которая не ограничивается поверхностью, а ухитряется проникнуть в глубину. В камне, в глине, в фарфоровой массе он умеет сохранить свой могучий анимализм. Тут мы получаем лишнее доказательство того, что Шагалу суждено было писать басни, вписывать басни в материю, ваять сказочных животных в камне[102].

Повсюду у Шагала жизнь бьет ключом, даже рыбы в своем окаменевшем садке похожи на проносящиеся стрелы[103]. А шагаловские птицы тоже свободны, свободны настолько, что, запертые в каменной клетке, продолжают летать[104].

Здесь перед нами вечный бестиарий, созданный еще в начале времен и, к счастью, успешно сохранившийся в Ноевом ковчеге[105]. Взгляните на керамику Шагала – и вы узнаете, как все животные мира теснились там в братском единении. Общность всего живого, бесконечность жизни – вот философия Марка Шагала. И доказательство того, что эта философия конкретна и настолько правдива, что ее можно нарисовать, откроется вам, когда вы сравните два произведения Шагала – Леду с лебедем и женщину, с которой заигрывает петух[106]. Ах, эти петухи Шагала! Что бы они делали на земле, не будь здесь женщин? А их клюв, какой у них клюв!

Показывая нам примитивистскую скульптуру – шагаловская она или ассирийская? – Шагал увлекает нас в бесконечную череду грез. Женщина-петух[107] сочетает в себе все двусмысленности, олицетворяет все виды синтеза. Перед нами не что иное, как источник образов всего живого, всех форм, которые в своем нетерпеливом желании проявиться смешиваются, сталкиваются, наслаиваются одна на другую. Живое и инертное сливаются воедино. Предметы из дерева и камня превращаются в существ из мяса и мускулов: виолончелист стал виолончелью[108], кувшин стал петухом[109].

Патриархи возвращаются из тьмы времен, чтобы рассказать древнейшие легенды. У Марка Шагала в глазах столько образов, что прошлое для него хранит все свои краски, хранит вечный свет. Повторим еще раз: всё, что он читает, он видит воочию. Всё, о чем он размышляет, он рисует, гравирует, запечатлевает в материи, наделяет ослепительным сиянием цвета и правды.

Художник, услышавший зов стихий[110]*

Перед тем как приступить к работе, живописец,