Вслед за соглашением об обмене военнопленными крупным прорывом в нормализации советско-германских отношений стал торговый договор, заключенный 6 мая 1921 года после длительных переговоров, которые попеременно велись в обеих столицах. Официально дипломатические отношения еще не были восстановлены, но соглашение расширило права и сферу деятельности бывших комиссий по делам военнопленных и наделило полноценным дипломатическим иммунитетом не только их глав, но и по семь сотрудников с каждой стороны. Таким образом, и в Москве, и в Берлине появились взаимно признанные мини-посольства и торговые представители. Не все шло гладко: под давлением из Лондона и Парижа германское правительство назначило Мальцана посланником в Афинах, ограничило сферу деятельности Хильгера в Москве и не соглашалось принять в Берлине в качестве официального советского представителя Николая Крестинского, наркома финансов и секретаря ЦК, до марта 1921 года входившего также в Политбюро. Причиной отказа было то, что Крестинский является «слишком видным коммунистом». Заместитель Чичерина Лев Карахан объяснил Хильгеру, что советское правительство решило послать Крестинского в Берлин именно по этой причине, показывая, какую важность оно придает нормализации двусторонних отношений.

Ситуацию обострил внутриполитический кризис в Германии и необъявленная война с Польшей из-за Верхней Силезии. Творцы Версальского договора хотели отдать эти германские земли польскому государству, но решили соблюсти видимость законности и провести плебисцит (всеобщее голосование) по вопросу о том, в какой стране хочет жить население — в Германии или в Польше. По итогам плебисцита 20 марта 1921 года более 60 % голосовавших высказалось за воссоединение с Германией, но созданная на Версальской конференции Лига Наций — прообраз нынешней Организации Объединенных Наций — разделила территорию по-своему, передав Польше ту ее часть, где располагались основные промышленные мощности и месторождения полезных ископаемых. В Верхней Силезии началась вооруженная борьба между немцами и поляками, прекратить которую обоим правительствам удалось лишь с большим трудом. Но в целом напряженность не снижалась.

Эти события подтолкнули смену правительства в Берлине. В октябре 1921 года канцлер Йозеф Вирт, лидер левого крыла католической «Партии центра», подал в отставку, чтобы через несколько дней сформировать новый кабинет министров, в котором сам занял пост главы МИД вместо Фридриха Розена, чинившего препятствия к нормализации отношений с Москвой. Это о Розене и его коллегах Радек без особого стеснения писал в «Известиях»: «Можно подумать, что, хотя всех коров вывезли во Францию, все ослы остались в германском министерстве иностранных дел». Так и не успевший отправиться в Афины, Мальцан снова возглавил восточный отдел. Поворот в сторону России был очевиден. Советская пресса приветствовала его, но в осторожных выражениях, давая понять, что одних добрых намерений недостаточно.

В отношениях с «капиталистическим окружением» Москва быстро усвоила тактику кнута и пряника. Двадцать седьмого декабря 1921 года в «Известиях» Радек недвусмысленно намекнул, что Советская Россия может пойти на соглашение с державами Антанты и принять Версальский договор, 116-я статья которого отменяла Брестский мир и давала России формальное право «на получение с Германии всяких реституций и репараций, основанных на принципах настоящего договора». Возможность такого поворота событий была очень мала, но в Берлине занервничали.

Нервничали и в Москве, особенно после того, как в феврале 1922 года министром иностранных дел стал Вальтер Ратенау. Собеседник Радека и «продолжатель Маркса», Ратенау был известен как сторонник западной ориентации и беспрекословного выполнения условий «Версальского диктата». Кроме того, он выступил с идеей установления международного контроля над финансами РСФСР, от которой европейские державы требовали уплаты долгов царского и Временного правительств, и ронял многозначительные слова о «колонизации» России. По воспоминаниям Хильгера, Чичерин в крайнем возбуждении заявил ему, что Германия окончательно продалась Западу. Тревога усиливалась тем, что назначение опытного и влиятельного финансиста Ратенау главой МИД было приурочено к готовящейся экономической конференции в Генуе, куда пригласили Советскую Россию.

Вальтер Ратенау. 1921

Двадцать восьмого февраля 1922 года Валерий Брюсов, не только великий поэт, но и проницательный политический аналитик, написал стихотворение «Перед съездом в Генуе», начинавшееся словами:

Перед съездом в Генуе

Споры, что вино:

Риму, Карфагену ли

Лавровый венок?

Какое отношение Рим и Карфаген имели к конференции, созванной для урегулирования послевоенных экономических проблем в Европе между бывшими противниками? В геополитике Рим и Карфаген обозначают соответственно континентальную и морскую, евразийскую и атлантистскую ориентации. При такой трактовке малопонятные, на первый взгляд, строки звучат совершенно определенно: кто одержит верх на предстоящей конференции, кто успешнее решит стоящие перед ними задачи — континентальные державы Германия и Россия или морские колониальные империи Англия и Франция вместе со своими сателлитами?

Основанная на Версальском мире система отношений победителей с побежденными превратила Германию и Советскую Россию в изгоев европейской большой политики. Предугадать сближение обиженных на почве общих интересов было нетрудно, но находившиеся в эйфории государственные мужи стран-победительниц неприятными мыслями себя не утруждали. Между тем сама логика географии и геополитики диктовала нашим странам необходимость сотрудничества.

Советская делегация оказалась в Генуе в центре внимания — это был первый большой выход красных на мировую дипломатическую арену. Европейские газеты рисовали их кровожадными разбойниками в кожаных куртках и шапках-буденовках, с ножами в зубах и пистолетами за поясом, заживо пожирающими младенцев. Оказалось, что это респектабельные господа вполне буржуазного вида, элегантно одетые, говорящие на иностранных языках и основательно подготовившиеся к конкретному, деловому разговору. Чичерин стал звездой конференции, а среди его экспертов можно было видеть, например, последнего военного министра Временного правительства генерал-майора Александра Верховского, перешедшего на сторону большевиков.

Генуэзской конференции предшествовало совещание Верховного совета союзников в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени само по себе уже было революционным шагом. По инициативе британского премьера Ллойд-Джорджа союзники официально пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В делегацию входили видные большевики: нарком внешней торговли Красин от