Обмен военнопленными и интернированными ускорился после того, как Советская Россия 2 февраля 1920 года заключила мирный договор и нормализовала отношения с Эстонией. Чичерин назвал это «генеральной репетицией соглашений с Антантой», «первым опытом прорыва блокады» и «первым экспериментом мирного сожительства с буржуазными государствами». Двенадцатого июля мирный договор с РСФСР подписала Литва, тогдашняя столица которой Каунас стала еще одним «коридором» между Берлином и Москвой.

Советское правительство критически оценивало робкую и половинчатую дипломатию Берлина, хотя понимало причины и степень ее несвободы. Об этом откровенно и даже резко говорил Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании ВЦИК: «Рядом с господствующими державами мировой политики совершенно стушевывается Германия. Можно сказать, что у нее нет политики. Она как будто желала в противовес Антанте вступить с нами в экономические сношения, и в то же время она этого боялась. С другой стороны, в Германии есть элементы, которые желали бы активно участвовать в борьбе против большевиков. Но и они недостаточно сильны. Есть элементы, которые сознают противоположность интересов господствующих классов Германии и Польши, требующую использования нынешней конъюнктуры нашей борьбы с Польшей. Но они этого не делают. Вся политика Германии есть какое-то сплошное пустое место. Германия как будто не способна иметь внешней политики ни в одном, ни в другом направлении. Мы желаем, мы готовы вступить с Германией в экономические отношения, желаем поддерживать с ней дружественные отношения, но, к сожалению, все наши шаги не увенчиваются успехом. До сих пор германское правительство не может выйти из той крайней пассивности, вследствие которой оно даже не отвечает на наши попытки завязать с ним выгодные для обеих сторон экономические отношения».

В условиях веймарской демократии МИД Германии возглавляли социал-демократические политики, отрицательно относившиеся к большевикам и предпочитавшие ориентироваться на Париж и Лондон. Однако основу министерства составляли кадровые дипломаты старого времени, часть которых положительно относилась к «восточной политике» Бисмарка и понимала, что дружественные отношения с Россией, пусть даже советской, могут оказаться неплохим противовесом при отстаивании своих позиций перед лицом победителей. В руководстве внешнеполитического ведомства эту линию представлял глава восточного отдела барон Адольф Георг Отто фон Мальцан, которого многие называли просто Аго, по первым буквам его имен.

Аго фон Мальцан

С германской стороны именно он сыграл решающую роль в нормализации отношений с Москвой, в чем ему по мере сил помогал фактический руководитель Имперского управления по делам пленных Мориц Шлезинджер (формально его возглавлял малозначительный депутат от социал-демократов). Вот как Мальцан запомнился своему подчиненному Герберту фон Дирксену, позднее германскому послу в СССР, к деятельности и воспоминаниям которого мы будем обращаться еще не раз: «Он был одной из самых сильных и волевых личностей в послевоенной Германии. Очень умный, интеллигентный, хотя и не обладавший глубокими познаниями. В нем уживались железная воля и энергия с большой проницательностью и гибкостью методов». При этом Дирксен, правда, отметил, что «его огромные интеллектуальные способности нисколько не мешали ему с цинизмом и откровенным пренебрежением игнорировать подчиненных».

В глубине души презиравший «веймарских болтунов», Мальцан присматривался к большевикам как представителям реальной политики (Realpolitik — один из ключевых терминов германского политического лексикона). Именно он добился освобождения Радека из тюрьмы в декабре 1919 года, а барон фон Райбниц, приютивший советского эмиссара, был родственником Мальцана по линии жены. Салон состоятельных супругов фон Мальцан на Кайзераллее: «целый большой этаж, полный китайских древностей, завтраки и обеды, являвшиеся редкостью в истерзанном инфляцией Берлине и снискавшие хозяину уникальное положение», — был любимым местом встречи германских политиков всех партий и направлений, кроме коммунистов. Именно здесь тепло и неформально принимали гостей из Москвы: Радека, Коппа, Чичерина, наркома внешней торговли Леонида Красина и многих других.

В новый 1921 год Германия вступила на подъеме. В чем это проявлялось? Вспоминает Евгений Лундберг, пытавшийся наладить сотрудничество между нашими странами в сфере науки, образования и культуры:

«Ни в одной из стран Западной Европы, кроме в известной степени Англии, города не дышат и не пульсируют такой явной, открытой, серьезной, организованной индустриальной жизнью, как в Германии. В середине двадцатого года этот пульс еще давал перебои. Но в конце года его жесткие, глухие толчки уже говорили о том, что угрюмый гений капиталистической Германии снова кует оружие во всех своих потаенных кузницах.

Поезда ходят с каждым месяцем аккуратнее и чаще, куски дерматина и плюша, вырезанные полураздетыми фронтовиками, аккуратно заштукованы. Быстро заменяются старые одежды новыми на людях среднего достатка. Но хлеба мало, маргарин на вес золота. Мясо едят иностранцы, богатеи послевоенного и военного времени и старые баре, пронесшие свои состояния через войну и через революцию.

В рабочих кварталах не угасли надежды на новую вспышку. В монархических дворцах и стародворянских особняках подготовляется реставрация. А капиталистический гений, не оглядываясь по сторонам, прокладывает шаг за шагом свой средний путь. Ни монархии, ни демократии. Подавление революции. Увеличение продукции. Размещение промышленных ценностей в высоковалютных странах. Создание валютных фондов в Америке, в Голландии, в скандинавских странах. Придется отдавать товары за бесценок странам-победительницам? Пусть! Это шаг к будущему захвату новых рынков. Производить дешевле, лучше, больше — вот в чем залог грядущей победы. Товар надежнее солдата, валюта устойчивее императорской казны, восстановление промышленности вознаградит за потерю колоний. Работать, работать, работать…

Эти лозунги создают особую политику. Строго говоря, гений капиталистической Германии учит детей своих смотреть над головами партий. Надо отсечь два крайних крыла партийной шкалы — монархистов и коммунистов. А всех остальных — втянуть в работу и заинтересовать. Втянуть в работу и заинтересовать — это и есть гражданский мир, с точки зрения буржуазии».

Металлургические заводы Рура

Радикальный поворот произошел и в советской политике. Вооруженное восстание матросов — «красы и гордости революции» — в Кронштадте в феврале 1921 года под лозунгом «Советы без коммунистов!» показало, что экстремистский курс военного коммунизма завел страну в тупик. Восстание было жестоко подавлено, но большевистское руководство объявило о частичной либерализации экономики и хозяйства в рамках новой экономической политики (НЭП) и заменило в деревне жесткую продразверстку более умеренным продналогом. На повестку дня был поставлен вопрос о торговле с зарубежными странами. Даже с теми, кто пока не хотел официально признавать