Казалось бы, выдвинутая Струве схема имела хорошие шансы быть воспринятой в качестве официальной; и общепринятая точка зрения состоит в том, что после его доклада в ГАИМК именно это и произошло. На наш взгляд, это не совсем так. В этом смысле примечательно содержание уже т. н. «краткого курса» «Истории древнего Востока», изданного под авторством В. В. Струве в 1934 г. История появления этого издания описана в воспоминаниях И. М. Дьяконова: оно представляет собой конспект вузовских лекций Струве, который специально вели двое студентов (Т. Шумовский и М. Черемных), причем, по словам Дьяконова, сам «автор» не работал даже с корректурой этой книги [798]. Предисловие к ней (под заглавием «К вопросу о рабстве на Востоке») написал московский антиковед А. В. Мишулин (книга вышла в московском отделении Соцэкгиза), говоря в нем о востребованности концепции Струве, но в целом высказываясь весьма неконкретно [799]. Не слишком конкретны и оценки древневосточного общества, представленные в самой книге. Правда, в авторском предисловии вновь появляется подробно прописанная заявка на полемику с Мейером (сторонником которого поименован и «известный историк-белоэмигрант М.М. (sic! – И. Л.) Ростовцев») [800], а также продекларирован тезис о том, что коллективная собственность на рабов есть черта «древнеазиатского общества» как первой фазы универсальной для древности рабовладельческой формации [801]. Кое-что о генезисе пресловутого «коллективного рабства» говорится и в главах этой книги [802], однако оценки разных этапов развития древневосточного общества, вполне отчетливые в докладе Струве, представлены в ней очень стерто. Более того, формулировка в авторском введении наводит на мысль, что «коллективное рабство» было особенностью «древнеазиатского общества» на протяжении всей его истории, помимо тех случаев, когда оно перерастало «в развитое рабовладельческое общество, имевшееся в Финикии, в Карфагене» [803]; аналогий между древним Востоком и античностью в этой книге сравнительно мало. Разумеется, это можно объяснить и тем, что какие-то концептуальные моменты в лекциях Струве студенты-стенографы просто не восприняли, а может быть, и тем, что их не проговаривал сам лектор (в своем курсе он, к его чести, явно выдвигал на первое место древневосточные реалии, а не социологическую схему). Однако подобная оценка «коллективного рабства» может иметь и другую основу: по каким-то причинам Струве понадобилось оттенить стадиальную примитивность древнего Востока по сравнению с античностью (что вовсе не следовало из его доклада), и это было достигнуто (может быть, несколько торопливо) распространением особенности первого этапа его истории на всю эту историю в целом.

Вместе с тем практически та же ситуация повторилась и в посвященном древнему Востоку первом томе «Истории древнего мира», изданной уже на исходе существования ГАИМК и как бы подводившей итог ее деятельности, который фактически был написан Струве. В частности, в этом издании, имеющим как бы промежуточный статус между научным и учебным, не представлена хорошо продуманная Струве схема генезиса «коллективного рабства» как компонента ager publicus ранних территориальных общин. Поздневавилонское общество не характеризуется прямым сопоставлением с античным, а в оценке рабства этого времени преобладает выявление «нерабовладельческих» черт эксплуатации рабов на пекулии и оброке [804]. Правда, была сохранена оценка общества III династии Ура как развитого рабовладельческого [805], однако она явно противоречила суждениям, которые высказал в предисловии к тому редактор издания С. И. Ковалев. «Часто мы не идем… дальше довольно неопределенного понятия “примитивного рабства”, иногда же, наоборот, слишком модернизируем Восток, изображая его по образу Греции и Рима» [806], – замечает он, по-видимому, имея в виду в последнем случае как раз Струве, в докладе которого он в свое время, в ходе его обсуждения, отметил «слишком полное сближение с греко-римской древностью» (с. 151). Собственное мнение Ковалева о специфике древневосточного общества было конкретным, но чрезвычайно широким: чертами его он назвал «большую стойкость общинных отношений и широкое развитие долгового рабства», что позволяет оценить его как «общество рабовладельческое, в его наиболее ранней, примитивной форме» [807]. Корректива к схеме Струве здесь совершенно очевидна: если последний стремился показать древневосточное общество как иное по отношению к античности качественно, но не стадиально, и обнаруживающее в своем развитии принципиально те же законы, то Ковалев явно стремился «спустить» его «на ступеньку ниже».

Можно сказать, что эта корректива была воспринята В. В. Струве: по-видимому, именно в ее духе он формирует большинство своих оценок в главах «Истории древнего мира», а в дальнейшем пишет введение к «Истории древнего Востока» 1941 г.[808] (кстати, именно в этом учебном издании была проведена экстраполяция тезиса Струве о рабовладении на древнем Востоке на материал Индии и Китая). Однако хотелось бы понять, чем объяснялась сама необходимость во введении такой коррективы. Пожалуй, существенно, что она исходила именно от Ковалева – не блестящего исследователя, но основательного знатока античных источников и состояния мировой науки. Схема, предполагавшая принципиальное единство древнего общества и при этом фактически отводившая идею о том, что восточное общество предшествовало античности стадиально, была привлекательна, но резко расходилась с общей тенденцией науки, для которой эта идея была общепринятой, получив особенно внятное звучание в циклической концепции Эд. Мейера. Между тем тот же Струве, декларативно споря с Мейером, брал у него достаточно много (оценки не только товарности экономики I тыс. до н. э., но и высокого развития рабовладения в Египте Нового царства; см. выше наши прим. 30 и 36), а пиетет к Мейеру был свойственен и его оппонентам (например, И. М. Лурье [809]). Отказ от указанной идеи резко наращивал неприемлемость схемы Струве и ее уязвимость для критики, притом что, как мы уже сказали, сам «заказ», в рамках которого была выполнена эта схема, как раз содержал расчет на ее приемлемость в рамках мировой науки. Возможно, имел значение и другой момент: один из аргументов против концепции феодализма на Востоке состоял в том, что она постулировала неизменность его общества в течение примерно пяти тысяч лет [810]. Однако если уже к концу III тыс. до н. э. в Месопотамии существовало развитое рабовладельческое общество, то невольно возникал вопрос, почему для его перехода на следующий этап формационного развития потребовалось огромное, по сравнению с античностью, время.

Исходя из этих соображений, приходится констатировать, что пожеланиям «заказчиков» Струве в большей степени отвечало бы построение схемы