сформулирует много позже, хотя и с учетом иных факторов И. М. Дьяконов [791]. Однако в результате этого на первый план в экономике Позднего Вавилона выходит труд не свободных, а именно рабов: по оценке Струве, здесь «рабство успело овладеть производством в весьма значительной степени», и это позволяет Струве прямо сравнить Вавилонию I тыс. до н. э. с «античным рабовладельческим обществом» (с. 86) [792]. При этом Струве, конечно, вынужден иметь дело со специфическими ситуациями высокой хозяйственной самостоятельности рабов; однако их он описывает при помощи позднеантичных терминов пекулия и эмфитевсиса, подчеркивая, что большинство рабов «продолжали, как и раньше, оставаться оторванными от средств производства» (с. 87).
Наконец, характеризуя финал рабовладельческого способа производства на Востоке, Струве констатирует сближение положений «бедного свободного и раба», которые в первые века н. э. в равной степени оторваны от средств производства и «начинают теперь прикрепляться к ним волей господствующего класса». «На Востоке разворачивается, как и на Западе, “революция рабов”», принимающая форму многочисленных восстаний (с. 88), а в чисто экономическом плане ранее рабовладельческие латифундии превращаются в поместья, где сидят на парцеллах «крепостные». При этом Струве четко повторяет свою мысль, намеченную в его плане работы на 1933 г.: «Кризис рабовладельческого хозяйства Запада – Италии, Сицилии и Африки (как видно, даже не всех западных провинций Римской империи! – И. Л.) – был вызван чрезмерно гипертрофированным ростом рабовладения». Такого роста не знал не только Восток, но и Греция, и поэтому здесь рабство «продолжало существовать в качестве мощного уклада в недрах уже сложившегося феодального общества».
Если опубликованный текст доклада Струве действительно несет в себе многие черты устного выступления, то брошюра «Очерки социально-экономической истории древнего Востока» явно писалась как монографический (правда, очень небольшой) труд, развивающий конкретные сюжеты, намеченные в этом докладе, а также ранее в плане работы на 1933 г. Из двух частей этой брошюры – «Рабство в древнейшем Сумире» и «Хеттское общество, как тип военного рабовладельческого общества» – наиболее существенна вторая, в которой Струве выполнил принятое на себя обязательство освоить материал Малой Азии [793]. Понятно, что под «военным рабовладельческим обществом» он понимает общество, ориентированное на захват рабов-военнопленных, и здесь он продолжает полемику с тезисом Мейера о том, что древний Восток не знал «интенсивной потребности в рабах» и «жадной погони за рабами» [794]. По мнению Струве, тезис Мейера опровергается целым рядом источников, начиная с египетской додинастики; но именно в этой брошюре он разбирает системно сообщения хеттских царей о захвате пленных и материал Хеттских законов по статусу военнопленных и рабов. При этом, столкнувшись со свидетельствами сравнительно высокого фактического положения рабов, в частности, их права на брак со свободными женщинами, Струве вновь трактует их по аналогии с античным материалом: «Подобные брачные союзы были немыслимыми в высокоразвитом рабовладельческом обществе Рима, хотя и имели место в других рабовладельческих обществах, например, в Вавилонии, на Крите, согласно Гортинскому праву» [795].
Думается, уже понятен принцип, по которому мы аннотировали данные работы В. В. Струве: приведенные нами их положения наглядно показывают, что модели, по которым ученый формировал свою схему развития рабовладения на Востоке, были заданы античным материалом. Укажем еще раз на важнейшие «узлы» этой схемы: коллективная собственность ранних «территориальных общин» на землю, ирригационные сети и рабов аналогична собственности полиса на ager publicus, причем сами эти общины конституируются, как и полисы, в государства рабовладельцев, подавляющие рабов; в некоторых региональных государствах Ближнего Востока имелась иерархия соподчиненных общин, как в Афинском морском и в римско-италийском союзах (Вавилон и мушкенумы в понимании Струве); тип развитого рабовладельческого хозяйства во всех древних обществах принципиально один и тот же – латифундия, как в важнейших сельскохозяйственных областях Рима; древний Восток знает «погоню за рабами» так же, как и античность, хотя, может быть, в меньших масштабах; логика возникновения рабских восстаний на древнем Востоке в принципе та же, что и в античном мире; в I тыс. до н. э. как древний Восток, так и античный мир приходят к ситуации, в которой рабский труд оказывается важнее свободного; гибель рабовладения на Востоке происходит вследствие «революции рабов» и трансформации латифундий, как и на Западе. При этом схема Струве удовлетворяла важнейшему требованию, предъявляемому к схемам такой протяженности: она намечала закономерные этапы в развитии характеризуемого ею процесса (раннее «коллективное рабство» в обществах, непосредственно выросших из первобытности, – развитое рабовладельческое общество в Месопотамии с конца III тыс. до н. э. и в Египте с середины II тыс. до н. э. – «сверхразвитое» рабовладение в условиях сложения «мирового рынка» I тыс. до н. э.). Само же моделирование древневосточного общества по античным образцам вовсе не предполагало, что, грубо говоря, по мнению Струве, «в древности везде была античность»: в этом смысле были важны отказ в статусе общепризнанного эталона римскому рабовладельческому обществу и констатация многообразия форм рабовладения также и в античном мире. Фактически Струве исходил из того, что в древности вообще нет какой-то единственной «правильной» модели эксплуатации и статуса рабов: есть в принципе схожие законы формирования и функционирования обществ, которые в каждом регионе проявляются в конкретной форме. Чем именно древневосточные общества отличаются по объективным условиям своего существования от античных, Струве так и не сформулировал; однако стоит заметить, что в структуре рассмотренных нами его работ для этого, по сути дела, не находится места, а «главный труд своей жизни», где рабовладельческая концепция могла бы получить всестороннее обоснование, Струве, по справедливому замечанию С. Б. Криха, так и не написал [796]. В то же время по крайней мере два фундаментальных момента явствуют и из этих его работ: античные общества сложились гораздо позднее древневосточных, и их экономика не была ирригационной. В целом же теоретическая схема Струве построена искусно, и ее вообще можно было бы признать удачной, не будь в ней шаткими многие ее фактографические основания и весьма высокой доли допущений.
Обратим еще раз внимание на следующий момент: Струве практически не упоминает в своих работах 1933–1934 гг. специфически советских дискуссий о природе восточных обществ, ссылается на западных авторов и полемизирует прежде всего с ними (показательна его апелляция не только к Мейеру, классику уже прошлого поколения, но и к Веберу, стоящему гораздо ближе к современности). Дистанцироваться от прежних советских дискуссий Струве было нужно и просто для того, чтобы не напоминать лишний раз о собственном в них участии и о прежней поддержке теорий «азиатского способа производства» и феодализма на Востоке (см. его выступление в прениях по его докладу: с. 172–177) [797]. Однако обращение к западной науке при, в общем, низкой доле ссылок на «классиков марксизма» явно обозначало заявку на фундаментальность, которой не хватало предыдущему этапу дискуссий об общественном
