Вместе с тем в 1932 г. Струве оказался сравнительно защищен своим положением сотрудника (сначала неформального, а затем штатного) привилегированного учреждения – Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) – и оказался перед необходимостью выполнять уже совершенно иной в концептуальном плане заказ, обосновывая существование на древнем Востоке рабовладельческого способа производства [757]. Документы ГАИМК показывают, что работа в этом направлении резко ускорилась после знаменитой речи Сталина 19 февраля 1933 г., озвучившей тезис о «революции рабов» [758], и соответствующих указаний руководства ГАИМК сектору рабовладельческой формации. Когда на их основании была активизирована работа существовавшей в его составе специальной бригады по изучению способа производства, то Струве 25 марта 1933 г. представил план работы в ней, который, по его значению на обозримую перспективу его исследований, можно считать программным. Этот документ мы публикуем отдельно [759], а сейчас остановимся лишь на основных его положениях, важных для нас в связи с дальнейшим.

Примечательно, что основной антитезой собственных построений Струве считал не теории «азиатского способа производства» или феодализма на Востоке, выдвигавшиеся в советских дискуссиях конца 1920— начала 1930-х гг.[760], а циклистскую концепцию Эд. Мейера. В плане фактографии он говорил о намерении освоить новый для него материал источников по хеттскому обществу, Финикии и древнему Израилю, но более существенно, какие именно теоретические тезисы он планировал обосновать. Струве намеревался оспорить «Тезис о противопоставлении рабовладельческого Запада крепостническому Востоку, который был таковым в течение всей своей истории» и в частности о том, что условия существования там городской промышленности и торговли «оставались там всегда почти одни и те же». Особой своей задачей он считает выяснение значения термина мушкенум в Законах Хаммурапи: по мнению Струве, «мушкену были “покоренными” жителями сумерийских городов, сохранившими свою свободу, но являющимися менее привилегированными, чем вавилонцы» [761]. По словам Струве, «Этот вывод» он намерен использовать и для «определения формации хеттского общества», однако, по сути дела, он кажется нужным для другого: ученый элиминирует допущение, что мушкенум могли быть какой-то особой категорией старовавилонского общества, отличной от его основных классов рабовладельцев и рабов, и показывал, что фактически они должны относиться к числу первых. Однако в особенности под прицел Струве попадал тезис Мейера о том, что «“…на Востоке вовсе нет той интенсивной потребности в рабах и той жадной погони за людьми, которые так характерны для позднейшей римской республики” (у<казанное> с<очинение>, стр. 31) [762]». Примечательно, что нацеленность войн на приобретение рабов в это время, видимо, вообще расценивалась как признак высокого развития рабства: так, в предисловии к «итоговой» «Истории древнего мира», издававшейся ГАИМК в середине 1930-х гг., С. И. Ковалев говорит об «огромной гипертрофии рабства военнопленных» в Риме [763]. По этому поводу Струве пишет следующее: «Я подбираю материал, который доказывает, что и древн<ий> Восток знал погоню за людьми (финикийцы, египтяне, ассирийцы, хетты и др.) не меньшую, чем то, <что> знала Греция. Правда, она не была столь жадная, как в последние века Римской республики, но в этом отношении надо противопоставить Рим не только Востоку, но и Греции. В этом максимальном развитии рабовладельческой формации на Западе Средиземноморья (Карфаген и Рим) лежит причина более полного преодоления ее на Западе и возникновения здесь феодализма, не отмеченного рудиментами рабовладельческой формации, как в Греции (Византия) и <на> Восток<е> (Ирак в эпоху Халифата)».

Обратим особое внимание на этот полемический прием, который встретится нам в построениях Струве и далее: те историки древности, которые противопоставляют Восток Западу, в том числе, очевидно, и Мейер, недооценивают, что и на Западе древнее общество неоднородно. Развитие рабства в Риме, обычно принимаемое за эталон, который используется для обоснования его отсутствия в других странах, прежде всего на Востоке, на самом деле таковым не является, ибо в Риме характерные черты рабства не просто выявлены, а гипертрофированы. Напротив, если признать, что древняя Греция по уровню развития рабства стоит ниже Рима, то укрепятся основания считать и древний Восток, коль скоро рабовладельческие отношения там выявятся, не чем-то существенно иным стадиально или типологически по сравнению с античным миром, а лишь вариацией той единой модели, которая встречается в древности повсеместно.

Наконец, поскольку тезис Сталина о «революции рабов» актуализировал изучение рабских восстаний в древности и в планах ГАИМК стояло проведение специального пленума по этой теме [764], Струве буквально взял на себя «повышенные обязательства» по выявлению таких эпизодов в истории древнего Востока. Он дополнил уже очерченную им ранее картину «социальной революции» в Египте конца Среднего царства (по принятой им датировке, ок. 1750 г. до н. э.) [765] интеграцией в нее рабского восстания: «…могу сказать, что Египет знал восстания рабов в период перехода от Среднего царства к Новому царству, когда рабы-иноплеменники воспользовались борьбой между зажиточной верхушкой и свободной беднотой»». Однако этим, по его мнению и согласно плану его работы, дело не ограничивается: «В конце XIX дин<астии> мы узнаем о втором восстании рабов, поставившем египетское государство на край гибели. Восстания рабов знает и Финикия (Тир), и Карфаген. Может быть, о восстании рабов повествуют нам и анналы хеттских царей».

Реализацией этого плана стали знаменитый теоретический доклад В. В. Струве в ГАИМК 4–5 июня 1933 г. «Проблема зарождения, развития и упадка рабовладельческих обществ Древнего Востока» [766], публикация его текста [767], а также брошюра 1934 г. «Очерки социально-экономической истории древнего Востока», посвященная особенностям рабства в древнейшей Месопотамии и в Хеттском царстве [768]. Доклад 1933 г. становился предметом историографического исследования не раз [769], в том числе в последнее десятилетие – в работах С. Б. Криха, уделившего большое внимание приемам построения Струве своей аргументации [770]. Вместе с тем, на наш взгляд, текст этого доклада все еще недостаточно «прочитан», и в связи с рядом моментов, играющих в построениях Струве интегрирующую роль, можно добавить достаточно много.

Прежде всего, легко заметить, что отправным пунктом этих построений является заявка на полемику с Эд. Мейером. Струве начинает с противопоставления «всемирно-исторической точки зрения основоположников марксизма», согласно которой в истории классового общества выделяются три формации («рабство, крепостничество и капитализм») и концепции, исходящие «из данных исторического развития одной лишь романо-германской Европы», которая «говорит только о двух