которых покоится циклическая концепция Эд<уарда> Мейера» [740]: Струве подчеркивает свое несогласие с ней в вопросе тождества крепостнических отношений в древности и средневековье и в противопоставлении «рабовладельческого Запада крепостническому Востоку» [741]. Характерно, что при этом он не элиминирует наличие крепостничества в древности совсем, но констатирует, что «древность знала крепостничество завоевательского типа, противоположность (sic! –
И. Л.) феодальному крепостничеству, сложившемуся в результате сложного комплекса экономических условий» [742]. При этом если в 1932 г. Струве был занят выявлением самого наличия рабовладельческих отношений в Египте и Месопотамии, то теперь он ориентирует свои изыскания на проблематику классовой борьбы. Он намеревается опровергнуть мнение Мейера о том, что «“…на Востоке вовсе нет той интенсивной потребности в рабах и той жадной погони за людьми, которые так характерны для позднейшей римской республики” (у<казанное> с<очинение>, стр. 31)» [743], используя для этого материал как Египта и Месопотамии, так и хеттского общества и Восточного Средиземноморья (именно он теперь расширяет круг источников Струве [744]). Наконец, прямым «реверансом» словам Сталина оказывается дополнение давно обрисованной Струве картины «социального переворота» в Египте XVIII в. до н. э. рабским восстанием: «…могу сказать, что Египет знал восстания рабов в период перехода от Среднего царства к Новому царству, когда рабы-иноплеменники воспользовались борьбой между зажиточной верхушкой и свободной беднотой» [745]. Однако этого Струве показалось мало: «В конце XIX дин<астии> мы узнаем о втором восстании рабов, поставившем египетское государство на край гибели [746]. Восстания рабов знает и Финикия (Тир), и Карфаген. Может быть, о восстании рабов повествуют нам и анналы хеттских царей» [747]. Таким образом, под пером ученого вся история древнего Ближнего Востока окрашивается в цвета острой борьбы рабов со своими угнетателями.
Вместе с тем основной задачей сектора рабовладельческой формации становится подготовка пленума ГАИМК по проблемам рабских восстаний в древности, который состоялся 20–23 мая 1933 г.[748] Впервые эта задача обсуждается на заседании сектора 4 апреля [749], а на заседаниях 4, 7 и 10 мая (обратим внимание на частоту их проведения!) подробно рассматриваются тезисы докладов С. И. Ковалева, А. И. Тюменева и О. О. Крюгера, которым предстояло прозвучать на пленуме [750]. При этом на последнем из этих заседаний, 10 мая, встает вопрос о вынесении на пленум также и доклада Струве «О проблеме социальной революции на древнем Востоке». Знаменательно принятое в связи с этим решение, звучащее следующим образом [751]:
Сектор постановляет доклад В. В. Струве снять с Майского пленума, т<ак> к<ак> в противном случае обсуждение основных докладов было бы осложнено новой крупной проблемой о характере строя древневосточных обществ. Так как последняя проблема чрезвычайно важна по ходу всей работы сектора и современного состояния исторической науки, сектор постановил 4–5 июня провести открытые заседания сектора с широким привлечением специалистов и интересующихся, с постановкой данного доклада Струве и развернутым его обсуждением.
Таким образом, итогом работы В. В. Струве в ГАИМК в 1932 – начале 1933 г. стало предоставление ему трибуны для того знаменитого доклада, который в конечном счете вывел его в безусловные лидеры советской науки о древнем Востоке.
Как видно, рассмотренные нами документы отражают пройденный Струве за сравнительно короткое время путь от внештатного сотрудника ГАИМК, удостаивающегося за представленный им доклад чуть ли не выговора, до теоретика, вклад которого в разработку марксистской концепции истории древности столь значим, что заслуживает отдельного от выступлений других ученых рассмотрения. Нет сомнения, что, проходя этот путь, Струве должен был опираться на чью-то поддержку, и по крайней мере одного человека, который, наверное, ее ему оказывал, можно назвать априорно: с достаточно высокой вероятностью это был Марр, в духе концепции которого Струве пробовал работать и о котором он говорил немало лестных слов еще в начале 1920-х годов [752]. Думается, что наши документы не позволяют говорить о большой инициативе Струве в построении его теории рабовладения на Востоке: «заказ» на обоснование концепции рабовладельческого способа производства в масштабе всей древности был явно «принят» ГАИМК еще на этапе трудоустройства Струве, а сохранение всей риторики «феодальной концепции» в его энциклопедической статье показывает, что Струве еще не был уверен, насколько полно этот «заказ» будет реализован. Существенно и то, что, вписывая в конце марта 1933 г. в свой план работы тематику классовой борьбы гораздо более четко, чем она звучала раньше, Струве опять же не проявляет инициативы, а явно реагирует на конъюнктуру. Вместе с тем показательно отчетливое изменение отношения к Струве на его новой работе (очевидно, по мере того, как его построения становятся все более актуальными), а также и то, что, похоже, конечную цель совместной работы сектора он с самого начала сознавал лучше, чем другие его члены, включая и его главу Ковалева (уж очень усилия Струве – причем действительно состоявшие в большой напряженной работе! – соответствовали этой цели). Столь хорошая осведомленность о сущности полученного ГАИМК «социального заказа», пожалуй, предполагает наличие у Струве каких-то самостоятельных выходов на стоящие над сектором, а может быть, и над ГАИМК инстанции; и это в принципе согласуется с высказанным нами – но пока никак не подтвержденным – предположением о покровительстве ему со стороны Марра. Так или иначе, думается, мы смогли показать, что Научный архив ИИМК РАН содержит исключительно ценные материалы по генезису концепций советского марксизма в сфере древней истории и что они заслуживают дальнейшего исследования.
11. «Рабовладение 1.0»: концепция рабовладельческого строя на древнем Востоке в работах В.В. Струве 1933–1934 гг. и ее судьба[753]
Нет сомнений, что, оценивая научную деятельность В. В. Струве в начале 1930-х гг., приходится принимать во внимание мощное воздействие, которое на нее оказывал идеологический фактор. Думается, что максимально грубо и зримо оно проявилось в статье «Египет. Древняя история (до арабского завоевания)», которая была написана им для БСЭ в 1931 г. и опубликована в ее 24-м томе в 1932 г.[754] Если расхожее клише «вульгарный социологизм» следует применять к какой-то из работ Струве, то именно к этой статье, выдержанной в духе концепции феодализма на древнем Востоке, которая возобладала в дискуссиях рубежа 1920–1930-х гг. Как мы уже отмечали, в ней, например, события I Переходного периода оцениваются по аналогии с чисто медиевистическими моделями (союза между монархами и городами против крупных феодалов), а в совершенно фантомном тезисе о монополии египетского фараона на внешнюю торговлю угадывается влияние авторитетной тогда концепции «торгового капитализма» М. Н. Покровского [755]. Представленная в этой статье схема настолько иллюзорна и полна натяжек, что невольно возникает вопрос, как Струве, все же остававшийся ученым и знавший цену реальным исследованиям, мог ее написать. По-видимому, объяснение этому может быть только одно:
