Париже. Но это мнение также было основано на уверенности в том, что офицеры по делам туземцев могут использовать разведывательную информацию для контроля над событиями, в то время как на самом деле их вмешательство в местные дела приводило только к недовольству и бунтам. [41] Генеральный резидент оказался архитектором собственной гибели, когда в 1924 году приказал французским войскам занять долину реки Уэд-Верга, (один из самых продуктивных зернопроизводящих регионов Марокко к северу от Феса) и отгородить ее барьером из блокгаузов. Цель этой оккупации заключалась в том, чтобы оказать влияние на племена в Рифе и во французской зоне оккупации через манипуляции с их продовольствием. Этим поступком Лиотэ вместе со своей Службой информации вызвали недовольство местных племен, которые отложили посевную, что нарушило торговлю и привело к росту цен на продовольствие по всему Марокко, так что беспорядки в Рифе стали распространяться на Фес, Касабланку и Марракеш. Абд аль-Крим и его рифийцы, в свою очередь, были вынуждены либо напасть на французскую зону, либо умереть с голоду (испанцы уже блокировали побережье). Лиотэ стал вдвойне виновным, когда проигнорировал предупреждения о возросшей активности рифийцев, а Служба информации не смогла выявить, что якобы умиротворенные племена во французском Марокко также склонились к поддержке Рифской республики. [42] Когда 12-го апреля 1925 года Абд аль-Крим ворвался во французскую зону, система сбора разведданных, основанная на колониальном контроле, предполагаемых культурных знаниях и политических манипуляциях потерпела катастрофический провал. Было захвачено более сорока французских пограничных постов; убитыми, ранеными или пропавшими без вести оказалось двадцать процентов личного состава французских войск в Марокко; возникла угроза Фесу. Тщательно выстроенная стратегия умиротворения Лиотэ рассыпалась как карточный домик, когда около 20 тысяч вооруженных французами представителей местных племен перешли на сторону Абд аль-Крима, обнажив, по мнению американского историка и биографа Лиотэ Уильяма А. Хойзингтона-младшего, «недостатки его методов завоевания и правления» и продемонстрировав, «что французское экономическое и политическое умиротворение племен… не имело большого значения, когда существовала альтернатива». Утверждая, что он столкнулся с беспрецедентным мусульманским джихадом, явно взбешенный Лиотэ стал умолять премьер-министра Франции Поля Пенлеве разрешить ему применить против своих бывших соратников квинтэссенцию ужасов индустриальной войны — горчичный газ. [43] Эта просьба ускорила его замену на Филиппа Петена, мастера ведения традиционной войны, который сломил продвижение Рифа с помощью обычной тактики и создал сильно укрепленные позиции на севере, что убедило многие племена в том, что восстание прошло свою кульминационную победную точку.

Хойзингтон пришел к выводу, что восстание в Рифе продемонстрировало, что культура, религия и племенная солидарность превзошли французские обещания мира, прогресса и процветания в качестве награды за лояльность имперской системе. Мирное проникновение Лиотэ, которое продвигалось за счет признания обычного берберского права и племенного управления, подтолкнуло султана, верно расценившего это как прозрачную попытку ослабить его власть, к сотрудничеству с националистами и не смогло обуздать восстание. Кроме того, это оказалось дорогостоящим мероприятием, поскольку Лиотэ либо щедро одаривал вождей племен деньгами, либо брал в заложники женщин, чтобы восстановить лояльность. Левые воспользовались неудачами Лиотэ, чтобы устроить на него нападки в парламенте, организовать антивоенные протесты и забастовки докеров, направленные на прекращение военных поставок в Марокко. И хотя этого оказалось недостаточно, чтобы заставить Францию переосмыслить свою цивилизаторскую миссию, это продемонстрировало политические риски, порождаемые фантазийными теориями колониального завоевания, втюхиваемые как дешевые и легкие благодаря мастерству владения культурой и тактике «масляных пятен». Восстание также разрушило мечту Лиотэ о том, что колонии могут послужить средством возрождения упадочного, по его мнению, французского Отечества. [44]

Фото 5. Лиотэ приветствует героя Первой мировой войны маршала Филиппа Петена в Касабланке в 1925 году. Петен прибыл для руководства войной в Рифе после провала стратегии Лиотэ по привлечению племен.

Не лучшим оказалось и предложенное Лиотэ «сочетание политики с силой», и когда ученики генерала импортировали этот подход в Сирию, он еще больше опроверг галльское представление о том, что французы являются уникальными талантливыми мусульманскими менеджерами. По крайней мере, поначалу французы могли с полным основанием утверждать, что прибыли в Левант в качестве народных освободителей. Фейсал ибн аль-Хусейн ибн Али аль-Хашеми, лидер так называемого Арабского восстания, появился в Дамаске в 1918 году во главе группы молодых арабов, многие из которых являлись сельскими сирийцами среднего достатка, окончившими османские военные школы, которых он впоследствии вознаградил должностями в своем правительстве. Пятнадцатого сентября 1919 года британцы согласились передать Великую Сирию французским войскам. Лишившись в результате так называемого «кризиса эвакуации» британских субсидий, правительство Фейсала повысило налоги буквально на все, часто требуя от купцов оплаты золотом. Это привело к обвалу и без того разоренной войной экономики. Крестьяне хлынули в города в поисках работы, государственные служащие и солдаты остались без зарплаты, а вокруг Дамаска и других городов стало небезопасно: бедуины, разбойники и вооруженные банды организовывали засады на путешественников, грабили торговцев и устраивали перестрелки с полицией в городах. К весне 1920 года Сирию охватили забастовки, продовольственные бунты и межобщинная напряженность. Восьмого марта 1920 года Фейсал провозгласил независимость Сирии, и эта инициатива была отвергнута союзниками, собравшимися в мае в Сан-Ремо для раздела османских трофеев. Намереваясь вступить в противостояние с французами, Фейсал ввел воинскую повинность, пытаясь собрать войска для обеспечения внутреннего порядка и защиты от вторжения. Для многих сирийцев это стало последней каплей, дезертирство и уклонение от военной службы приобрели массовый характер. Когда в июле 1920 года французская армия ворвалась в Дамаск, чтобы расширить свой мандат от побережья до внутренних районов страны, ее приветствовала старая османская элита, смотревшая на последователей Фейсала как на сборище некомпетентных выскочек и принявшая французов как спасителей, которые смогут восстановить в Сирии естественный порядок. [45]

Французам было бы лучше проявить немного благожелательного пренебрежения, однако мандат должен был окупаться. Кроме того, в соответствии с имперской миссией он должен был быть «цивилизаторским», что требовало довольно агрессивной социальной инженерии. Человеческий ландшафт сирийского мандата был настолько же сложным, насколько нестабильной была политическая ситуация после 1920 года. К своему несчастью, гордившиеся своим культурным пониманием французские офицеры по делам туземцев, прибывшие из Марокко, чтобы присоединиться к недавно созданной Административной службе Леванта, рассчитывали без труда занять административные должности, ранее принадлежавшие Османской империи. Они перенесли свои ориенталистские марокканские концептуальные рамки на Сирию, которую интерпретировали как статичное и неизменное феодальное общество, вместо того чтобы признать динамичные социальные и экономические силы, пробудившиеся в результате Великой войны и распада Османской империи. Они рассматривали Сирию как совокупность общин, сосуществующих в условиях тлеющей вражды, и, вероятно, нашли