Обратимся к двум ярким свидетельствам, письмам двух «святых отцов»{73}. Одно из них отправил из Баии 19 июля 1558 г. Антониу Пирес, другое — 12 сентября того же года его «брат во Христе», чье имя осталось неизвестным. Антониу писал:

«Pax Christi.

Вашему отцовству уже известно… что сделано здесь господом нашим в его жаждущем винограднике руками отцов и братьев ордена Иисуса. Хотя я и не прибавлю много нового к тому, что уже было сообщено, мне хочется рассказать в этом письме о плодах, собранных со святой помощью и поддержкой… Мы все свое возможное усердие направляем на приведение здешних индейцев к истинному познанию нашей святой веры… Губернатор также с усердием и доброй волей, которые дал ему наш господь, не упускает ничего, что кажется ему необходимым, для выполнения своих обязанностей… Первым шагом, который уже предпринят с большим успехом, была концентрация четырех разбросанных индейских поселков в одно большое поселение. Прежде из-за этой разбросанности для обучения и обращения индейцев требовалось большее число людей. Одновременно это облегчает исправление совершаемых ими ошибок и грехов, в которые они впадали, когда были расположены столь неудобно. Мы надеемся, что при существующем порядке и гармонии, которые установил наш господь, мы будем действовать среди них с большим успехом, во славу и честь его святого имени и в целях истинного его понимания повсюду.

Одним из важных препятствий, которое мы стремились устранить особенно решительно, были постоянные и очень жестокие междоусобные войны между ними. Их беспрерывность была главным препятствием к их взаимопониманию. Из-за постоянных войн многие из них погибали; к тому же они поедали друг друга; бороться с этим было трудно, но теперь они больше уже не делают этого… Когда выясняется, что они вновь едят человеческое мясо, их очень жестоко наказывают, как и следует за столь тяжелый грех, несовместимый с законами природы».

Соратник Антониу Пиреса также лестно отзывался о губернаторе: «Он продолжал наказывать ослушников с такой мудростью и умеренностью, что не только не разрушил общину, но, наоборот, содействовал ее созданию; он оказался способным подчинить всех закону и поработить тех, кого хотел… Все они дрожат от страха перед губернатором, страха, который, если и не пожизненный, то достаточно сильный для того, чтобы нам представлялась возможность учить их… Этот страх делает их более способными внимать слову божьему».

Не похвальна ли строгость, если она препятствует междоусобным войнам и каннибализму? Если она сочетается с «мудростью и умеренностью»? Если враждовавшие прежде, теперь мирно живут в общем поселке? Если все это служит сближению двух встретившихся народов и обучению индейцев новым трудовым навыкам?

Читаем у Антониу Пиреса: «Возведение церкви и домов, в которые отцы, учителя этого нового христианского мира, собрали индейцев, было угодно господу нашему, ибо, несмотря на зимнее время, которое здесь сопровождается частыми дождями, строительные работы были закончены через четыре месяца. Первая месса была отслужена в этой церкви в день святого Петра и Павла со всей возможной торжественностью. Губернатор, сопровождаемый самыми уважаемыми людьми города[9], посетил церковь где для всех был дан обед. Торжество началось с обряда обращения. В начале мессы патер, одетый в священные одеяния, благословил церковь, а затем начал торжественное крещение, во время которого он окрестил 84 обращаемых. Губернатор был их крестным отцом».

Вот что, по словам автора второго письма, происходило в индейских поселениях, основанных иезуитами: «С большим усердием дети обучаются добрым нравам, чтению и письму, и среди них есть много умных. Мы надеемся сделать из них хороших учеников, так как, не имея больше возможности бродяжничать и оставаясь теперь среди нас, они уже не забудут того, чему их обучили… Один из мальчиков, которого мы принесли с собой несколько лет назад и научили ткать, находится в Сан-Паулу[10] вместе со своим станком и делает ткани. Усердие, с которым они прежде предавались своим празднествам с поеданием человеческого мяса, своим войнам и церемониям, обратилось на возделывание хлопка. Они ткут и таким образом одевают себя. Это сейчас их главное занятие. Все стали одеваться, и многие из них теперь ходят одетые не только в поселке».

Все это под эгидой церкви и при бесконечных славословиях богу. Но без этого в те времена не обходилось ни одно начинание, тем более предпринимаемое монахами. Не в строгости и не в апелляциях к богу состояло зло тех мер, которые осуществляли иезуиты. Зло заключалось в том, что они, как и плантаторы, стремились подчинить себе и поработить индейцев.

Выше говорилось, что иезуиты противопоставляли свои мирные методы жестокому насилию бандейрантов. Но следовало ли из этого, что они выступали противниками рабства и насилия? Отнюдь нет. Они, как и церковь, которой они служили, признавали рабство в принципе законным и богоугодным институтом. Они вдохновляли войны против «немирных» индейцев и бразильских «язычников» и сами участвовали в них. Анонимный автор цитировавшегося выше письма с восторгом рассказывал о карательной экспедиции, возглавленной губернатором. Захваченная врасплох деревня была снесена с лица земли, все мужчины убиты, а женщины и дети взяты в плен, что означало рабство. Монах заключал: «Этот подвиг произвел впечатление и напугал не только тех индейцев, но и вообще всех, на всем побережье, так как подобного раньше здесь не бывало». Иначе говоря, еще раз: «Страх делает их более способными внимать слову божьему».

И пожалуй, нигде «слово божье» не служило так прямо порабощению, как в миссиях иезуитов.

В поселках иезуитских миссий, «редукциях»[11], о которых с такой гордостью и умилением писали Антониу Пирес и его собрат по ордену, царил строжайший режим: труд, молитва, сон, досуг — все по часам, все под надзором. В целях предотвращения побега и «дурных влияний» индейцы полностью изолировались от внешнего мира. Редукции обносились стеной, и у всех выходов выставлялась стража. Из числа «обращенных» избирались старосты, выполнявшие функции надсмотрщиков. Стражники, кроме своей прямой обязанности охранять редукции и землю миссии, выполняли полицейские функции. Малейшее нарушение установленного режима жестоко каралось. Детей нередко отнимали от родителей и воспитывали отдельно, чтобы разорвать естественную родственную привязанность. Детям внушали, что «духовный отец» должен быть им ближе родного. Исповедь служила орудием слежки и доносительства. От «праздных мыслей» отвлекали бесконечными молитвами, религиозными церемониями и мистериями. Впрочем времени для мыслей