В конце того же 1903 года Андреева становится гражданской женой Горького, который к тому времени считался близким другом Саввы Тимофеевича. Для Морозова это становится страшным ударом.

Но Савва Тимофеевич словно жил по законам русской литературы, где страдание от любви и потакание стервам и истеричкам почиталось за добродетель. Даже после того, как Андреева и Горький стали жить вместе, Морозов продолжал трепетно заботиться о Марии. Когда она на гастролях в Риге попала в больницу с перитонитом и была на волосок от смерти, ухаживал за ней именно Морозов.

Еще он завещал Марии Андреевой страховой полис на случай своей смерти на 100 000 рублей, гигантскую по тем временам сумму.

А вот это стало роковой ошибкой.

15 апреля медицинский консилиум нашел у Морозова «тяжелое нервное расстройство» и рекомендовал уехать лечиться за границу, подальше от Андреевой, Горького, революции и революционеров. (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 18.)

Следуя совету специалистов, Морозов вместе с женой Зинаидой Григорьевной и в сопровождении личного врача уехал во Францию, в Виши.

Однако перед отъездом Савва Тимофеевич допускает еще один просчет.

После ареста ряда членов большевистского ЦК Красин вынудил Савву Морозова выдать ему приказ о срочном выезде в Баден на фабрику «Броун Бовери», где была заказана турбина для ореховской электростанции.

Красин: «Вероятно, лишь скрепя сердце, но Савва должен был согласиться на мое предложение… Оставаться мне в Москве значило быть выслеженным и попасть в ту же Таганку, где сидели остальные цекисты». (Красин «Никитич» Л. Б. Дела давно минувших дней. С. 111.)

Видимо, этот эпизод стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Морозова. Одновременно «приказ о срочном выезде» стал для убийцы пропуском за границу.

Историк Ю. Фельштинский о Морозове: «К этому времени по многим совпадающим свидетельским показаниям он навсегда отказал большевикам в дальнейшем финансировании. Еще в середине апреля, перед самым отъездом во Францию, Морозов окончательно рассорился с Горьким. Ранее того, в начале февраля, в присутствии Зинаиды Григорьевны, он отказал в деньгах Красину на организацию Третьего съезда РСДРП. Вторично приехав к Морозову в конце апреля, уже в Виши, Красин снова получил отказ: «Нет! Нет и нет! Денег для вас, милостивые государи, больше у меня нет», – услышала из другой комнаты Зинаида Григорьевна обрывок разговора. На следующий день Морозов с женой переехали в Канны». (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 18–19.)

Здесь, на берегу Средиземного моря, в номере «Ройял-отеля», 13 (26) мая 1905 года, в возрасте 43 лет, Савва Тимофеевич, согласно официальной версии, застрелился.

Сам Красин утверждал, что «последний взнос был лично мною получен от С. Т. [Саввы Тимофеевича] за два дня до его трагической смерти». (Красин Л. Б. (Никитич). Дела давно минувших дней. С. 85.)

Однако другие свидетельства опровергают это заявление. Так, Зинаида Григорьевна вспоминала, что около их дома во Франции постоянно отирались некие подозрительные личности. Когда 13 мая в апартаментах Морозова прогремел выстрел, Зинаида Григорьевна вбежала в комнату мужа и обнаружила его с простреленным сердцем. Через распахнутое окно она заметила убегающего человека.

Рядом с телом убитого французская полиция нашла две записки. В одной было написано: «Долг – платежом. Красин». (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 13.)

В другой – посмертное обращение Саввы Тимофеевича, в котором он просил никого не винить в его смерти. Личный врач Морозова с удивлением отметил, что руки убитого были аккуратно сложены на животе, глаза закрыты. Доктор сомневался, что самоубийца мог это сделать без посторонней помощи. До конца своей жизни Зинаида Григорьевна не верила в самоубийство мужа и утверждала, что в Каннах Морозова посещал Красин.

Полицейского расследования в полной мере не было произведено по настоянию матери погибшего: «Я не хочу. Это шум международный. Никакого шума. Я не хочу. У Саввушки было плохое сердце. И он умер. Все». (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 11.)

И еще соображение, очень значительное, если задуматься: Савву Тимофеевича похоронили на Рогожском кладбище. Самоубийцу староверы на Рогожском кладбище не похоронили бы.

Уже через неделю с небольшим Горький предъявил к оплате полис на 100 000 рублей. Существует версия, что родственники Морозова опротестовали право Андреевой распоряжаться полисом, но проиграли. Однако есть и свидетельство, что оплата была произведена беспрепятственно, по распоряжению матери Саввы Морозова.

«Выплатить, и никаких скандалов, и все. Я не хочу никаких, никаких разговоров». (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 12.)

Так или иначе, через три года после этого, в 1908 году, в журнале «Былое» появилась статья Плеханова, в которой было написано: «Пора спросить Алексея Пешкова, куда он дел 100 000, цену жизни Саввы Морозова». (Фельштинский Ю. Г. Вожди в законе. С. 12.)

Кстати, после Октябрьского переворота 1917 года Мария Андреева была назначена комиссаром театров и зрелищ Петрограда и пяти прилегающих губерний. В 1926 году бывшая актриса получила правительственное назначение в Берлин, где ее задачей стала реализация реквизированных в России художественных и культурных ценностей, включая имущество разграбленных и уничтоженных церквей. Опекал Андрееву полпред СССР во Франции и Великобритании Леонид Красин…

Не устояв перед искушением, расскажем о продолжении истории семьи Морозовых. И вновь погрузимся в чисто большевистскую атмосферу брачных афер и шантажа. Рассказав о судьбе Саввы Тимофеевиче, поговорим и о его племяннике. Это тоже неплохо иллюстрирует всеядность ленинцев.

Историк Б. В. Соколов: «Большевикам удалось получить значительную часть наследства сочувствовавшего им мебельного фабриканта и племянника С. Т. Морозова Николая Павловича Шмита методами, которые больше пристали брачным аферистам. Сам Шмит был арестован по делу о Декабрьском вооруженном восстании в Москве и покончил с собой в тюрьме в феврале 1907 года». (Соколов Б. В. Любовь вождя. С. 94.)

Вопреки рассказам жены Ленина Н. К. Крупской (1869–1939), Шмит в тюрьме никаким физическим пыткам не подвергался. Охранка никогда бы не посмела применить подобные приемы к члену семьи Морозовых.

Так же, как не было после смерти Шмита никакой «большой политической демонстрации», на чем настаивали советские историки. (Валентинов Н. Недорисованный портрет. С. 301.)

Собственно, существуют большие сомнения и в том, что Н. П. Шмит покончил с собой.

В представлении прокурора московского окружного суда говорится: «13 февраля 1907 года, около 6 часов утра, в изоляторе № 5 московской тюремной больницы обнаружен без признаков жизни политический арестант Николай Шмидт, обвиняемый по статье 100 ст. улож. Уголовного за участие в вооруженном восстании в гор. Москве в декабре 1905 года; на шее покойного усмотрены две резаные раны в области сонной артерии…» (Красный архив.