Интересно, что при обсуждении Степного положения высказывалось предложение отказаться от существующей практики и перейти к организации казахского общества по родовому принципу, с тем чтобы избежать внутриказахского противостояния. Однако от этого предложения было решено отказаться. «Но если бы и было возможно восстановить распадающиеся под влиянием новых начал и условий жизни родовые отношения, то закрепление в формах общественного управления не соответствовало бы государственным пользам и выгодам самого народа. Разъединение сильных родов, невыгодное родоправителям, оказалось несомненно полезно массе населения, получившей более обеспеченную защиту своих интересов в выборной власти»[590]. Здесь, безусловно, первичен тезис о «государственной пользе».
Потому что российской администрации было проще иметь дело с более мелкими родовыми единицами, которые к тому же находятся в состоянии перманентной борьбы друг с другом, чем с крупными родами. Последние могли бы иметь консолидированную позицию по тем или иным вопросам. В то время как мелкие родовые объединения, тем более раздираемые противоречиями, вынуждены были всё время апеллировать к российским властям. Что же касается вопроса о пользе для казахского населения, которое при выборной системе могло получить лучшую защиту своих интересов, то здесь российские чиновники явно выдавали желаемое за действительное. В данном конкретном случае выборная система не соответствовала европейской модели самоуправления и вовсе не отменяла родоплеменную систему. Вместо крупных племён субъектами становились мелкие родовые группы. При этом участие в выборах, которые де-факто происходили между отдельными родами, истощало ресурсы населения.
Характерно, что волости и аулы в Казахской степи российские власти рассматривали в контексте организации крестьянских общин в России, где самоуправление было подчинено одной цели — выполнению государственных повинностей. В связи с этим очень показательно, как Степное положение регулировало переходы из одного аула в другой. Согласно параграфу 59 переход из одного аульного сообщества в другое мог происходить только по разрешению уездного начальника и с согласия аульного сообщества, которое выражалось в письменном виде. «Подати и повинности за перечисляемых остаются на ответственности увольняющего сообщества до новой податной переписи»[591]. Для государства был важен контроль над населением и обеспечение его обязательств перед ним. В степи при кочевом образе жизни это было трудно сделать, но возможно.
Согласно 61-му параграфу при перекочёвке волостные правители или аульные старшины должны были получать от уездного начальника свидетельство с указанием числа кибиток. По прибытии на место за пределами своего уезда или области они должны были явиться к местному начальству[592]. Понятно, что оседлая крестьянская община не была похожа на кочевую казахскую родоплеменную общину, но подходы к ним государства по вопросам управления были примерно одинаковыми. В этом смысле они как раз и походили друг на друга. Но также очевидно, что ни в том, ни в другом случаях их нельзя было сравнивать с европейским самоуправлением.
Но главным пунктом Степного положения 1891 года стал вопрос о земле. В комментарии к статьям ст. 119–130 было написано «в основание постановлений, определяющих земельное устройство кочевого населения степных областей положено то общее начало, что все земли, занимаемые кочевьями, признаются государственною собственностью и предоставляются кочевникам лишь в бессрочное общественное пользование, причём могущий оказаться для них излишек поступает в ведение министерства государственных имуществ. Этим путём ограждаются в будущем права государства на всю обширную территорию степных областей, без стеснения в то же время кочующих инородцев»[593]. С формальной точки зрения отсутствие у казахов зафиксированной тем или иным образом собственности на землю служило достаточным основанием для объявления всей земли государственной. Для представителей российской администрации это было гораздо проще, чем разбираться в особенностях землепользования в Казахской степи и, к примеру, заниматься оформлением тем или иным образом прав на землю.
Если у кочевников нет соответствующих документов на землю, например, таких, какие были в Средней Азии, то тогда можно оставить всё как есть. То есть не вмешиваться в земельные отношения за пределами земель под российскими опорными пунктами, а также тех, которые находились в собственности казачьих войск. В этом случае предусмотренная в Степном положении 1891 года передача казахам земли в «бессрочное пользование» фактически фиксировала статус-кво в земельном вопросе в степи. Понятно, что на тот момент это устраивало большую часть общества и не могло спровоцировать протестов со стороны казахского населения. Тем более что российские власти не вмешивались в традиционное землепользование.
Однако тонкость ситуации заключалась в словах об «излишках» земли, которые должны были поступать в ведение министерства государственного имущества. Определение «излишков» находилось в ведении российского государства, которое теперь являлось собственником земли в Казахской степи, что позволяло ему изымать её по мере возникновения у него такой потребности. Соответственно, по мере изъятия земли территория, на которой действовало традиционное казахское землепользование, должна была постепенно сокращаться. Земля переходила в другую юридическую плоскость. В данном случае традиционное землепользование у казахов, не предусматривавшее юридического оформления прав на землю, фактически обеспечивало российской администрации необходимые условия для её изъятия.
Объективно речь шла о двух системах землепользования — одной традиционной кочевой казахской и другой, основанной на общинном землепользовании русского оседлого населения. Формально и там и там были общины, отношения которых с государством регулировались по похожим правилам. При этом земля в обоих случаях принадлежала российскому государству. Но в то же время обе системы землепользования кардинально отличались друг от друга при том, что существовали в одном пространстве. Более того, одна из них — казахская кочевая, постепенно теряла земли в пользу другой. То есть развитие русского оседлого населения происходило за счёт казахского кочевого общества.
Конечно, стоит обратить внимание на тезис «без стеснения в то же время кочующих инородцев». Далее по тексту Степного положения при обсуждении вопроса о переселении снова появляется такая оговорка. «Обсуждая вопрос о заселении областей оседлым населением, комиссия сенатора Плеве находила целесообразным применить к этому краю общий закон, регулирующий передвижение переселенцев с тем, чтобы допускать устройство новых земледельческих поселений в областях, по мере приведения в известность свободных земель, по соглашению министерств внутренних дел и государственных имуществ, под непременным условием не стеснять местное население»[594]. Вполне возможно, что у разработчиков данного положения могли быть вполне благие намерения стараться не задевать земельных интересов кочевого населения.
В определённой степени это
