Вы поняли: Карлос горяч. Но он на десять лет моложе меня и к тому же настоящий бабник, а я, как назло, сильно тоскую по другому мужчине, чье имя я не позволяю себе произносить. Или думать о нем. Или стонать посреди ночи, зажав руку между ног.

Карлос расплывается в улыбке и говорит в своей неторопливой, сексуальной манере: — Хотя мне действительно нравится слышать, как ты выкрикиваешь мое имя.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбаться. Хотя я и не собираюсь поощрять его, должна признать, что мне приятно, когда со мной флиртуют. Особенно учитывая мои ужасные обесцвеченные волосы, из-за которых я выгляжу нелепо. Я надеялась, что они придадут мне вид Гвен Стефани или Мэрилин Монро, но в итоге я просто выгляжу дешево.

Что, я полагаю, все же лучше, чем выглядеть как покойная Виктория Прайс.

Не то чтобы ее кто-то искал, ни в Мехико, ни где-либо еще. Я месяцами жадно следила за новостями. Очевидно, Табби заплатила кому-то, чтобы тот написал поддельное медицинское заключение и выдал себя за моего врача, потому что полиция сказала, что они подтвердили мой диагноз рака у моего личного врача, и дело было официально закрыто.

Благослови Господь Табби. Я действительно скучаю по этой прекрасной сучке.

Я оставила ей всё по своему завещанию, так что мне становится немного легче оттого, что она скоро станет богатой женщиной. После официального рассмотрения дела полицией суд может объявить меня заочно умершей, и Табби унаследует мое имущество. Ее проинструктировали, что передать моей матери и анонимно Еве, но значительная часть наличных и мой дом будут принадлежать ей.

Если я каким-то образом узнаю, что она поклеила обои Hello Kitty в моем великолепном пентхаусе, я убью ее.

— Карлос, пожалуйста, скажи, что ты принес мне веер, о котором я просила тебя три часа назад, — говорю я, уперев руки в бедра.

Карлос смотрит вокруг, на свои ноги, за спину, а затем снова на меня, и невинно говорит: — Ты видишь веер в моих руках, Анасита?

Я складываю руки на груди.

— Карлос.

То, как я произношу его имя, заставляет его улыбнуться шире. Он отталкивается от стены и направляется ко мне.

— Не сердись. Я принес тебе кое-что получше, чем веер: себя.

Это может показаться банальным, но поверьте мне — это работает. Если бы я все еще не была влюблена в одного человека, о котором лучше не упоминать, я бы поддалась соблазну прокатиться с молодым и красивым Карлосом.

Мое сексуальное влечение такое же неудовлетворенное, как и алкоголик в Солт-Лейк-Сити43.

— Держи это при себе, Рико Суаве. Сейчас слишком жарко, чтобы делать что-то, кроме как потеть. — Увидев блеск в его глазах, я упрекаю его: — Не думай, что всё изменится, когда похолодает!

Он цокает, качая головой.

— О, моя глупенькая Анасита. Ты же знаешь, что то, что между нами, слишком сильно, чтобы сопротивляться вечно. Почему бы просто не сдаться и не позволить этому случиться?

Я закатываю глаза. Карлос, может, и красавчик, но он точно не оригинален; я слышала, как он на прошлой неделе говорил то же самое одной девушке в кантине. Но я не держу на него зла.

Если кто-то и знает, сколько чуши люди несут в попытках наладить контакт, так это я. На меня накатывает очередная волна жара.

По моей шее скатывается капелька пота.

— Знаешь что, Карлос? Здесь слишком жарко, чтобы работать. В любом случае уже почти полдень, пойдем перекусим.

Он надувает губы, притворяясь обиженным.

— Ах, но если я не смогу быть с тобой, любовь моя, то я не смогу есть. Я не смогу жить! — Он драматично вздыхает и прижимает руку к сердцу. — На самом деле, возможно, это мой последний миг на земле.

— Я угощаю.

Карлос делает последнюю затяжку, тушит сигарету в переполненной пепельнице на ближайшем столе, выпускает большую струю дыма и ухмыляется.

— В таком случае, думаю, я смогу продержаться хотя бы до полудня.

Я знала, что это его отвлечет. Единственное, что Карлос нравится больше, чем легкая добыча, — это бесплатная еда.

Мы запираем дверь офиса и переходим улицу в маленькую темную кантину, где пахнет мочой и сигаретами, но царит блаженная прохлада. Как и в пиве, которое я и представить себе не могла, что буду пить в своей прежней жизни, но теперь ценю по достоинству. Мы с Карлосом занимаем два места за длинной деревянной стойкой и заказываем у шепелявого официанта с грустными усами сервесу44 и севиче45.

Если бы Дарси увидела меня сейчас — пьющую пиво, появляющуюся на людях без макияжа, в шлепанцах и дешевом сарафане с цветочным принтом, купленном у уличного торговца, — она бы, наверное, упала в обморок.

Зачеркните это. Она бы упала в обморок. Немедленно.

Эта мысль вызывает у меня улыбку и заставляет сердце сжаться от тоски.

Я тоже по ней скучаю.

Но теперь это моя жизнь. Я снимаю милую хижину за городом. Хожу на работу пять дней в неделю. (Я пробовала не работать, но за несколько недель чуть не сошла с ума от скуки.) По выходным я читаю, занимаюсь садоводством и живу настоящим, потому что мне слишком больно позволять себе думать о прошлом.

В целом, я довольна. Это не совсем то же самое, что быть счастливой, но, как говорила моя мама, нищим выбирать не приходится. Я приучила себя смотреть на светлую сторону: я молода и здорова; у меня достаточно денег, чтобы никогда не беспокоиться о том, что я разорюсь; и, пусть в меньшей степени, но, возможно, более значимо, я всё еще помогаю тем, у кого меньше возможностей.

Из всего прочего, у меня даже есть кот. Это толстый, ленивый рыжий полосатый кот с манерами императора и характером избалованного ребенка. Я его обожаю. Я назвал его Пердо́н, что в переводе с испанского означает «прощение», потому что за все эти годы я наконец поняла, что единственное, что может нанести больший вред твоей душе, чем затаенная обида, — это… ничего.

Ненависть поглотит вас. Гнев, каким бы праведным он ни казался, — это прямой и короткий путь в ад. Только прощение сделает вас