Мне вспоминается сразу всё. И наша прогулка под луной в тот запамятный вечер встречи выпускников. То, как стеснялись друг друга! Хотя, проучились одиннадцать лет. Удивительно! Но мы как будто знакомились заново. Он был другим, и я тоже была другая. Но мы в то же время помнили нас прежних. Он видел меня толстой, шуганной, с вечной икотой. Я в детстве икала, когда волновалась.

А я тоже знала его пухленьким, с постоянным насморком. У него была аллергия на что-то! То, как оставлял отметины жирными пальцами на моих тетрадках, когда списывал с них домашку. То, как в носу ковырял.

Мы и подумать тогда не могли, что полюбим друг друга. А разве любили? Мой мозг осекается. Я-то любила! И даже сейчас продолжаю любить…

Я упорно иду по очищенной от сорняков насыпи, взбираюсь по ней на проезжую часть. Перелажу через железную изгородь. Кажется, ткань пижамы рвётся. Да и чёрт с ней!

Когда в первый раз переспали, то я уже не была девственницей, естественно. Но для меня это было, как будто впервые. Наверное, всё потому, что по любви! Я отдавалась ему. Именно отдавалась. Всецело. Вся я. Целиком. И сердцем и телом. А он растоптал! Он унизил. Он в самое больное ударил. Сперва изменил. А затем и ребёнка зачал.

Слёзы застилают мне глаза. Я уже плохо вижу сквозь них. Но замечаю свет фар. Он становится ярче и ярче. Вот сейчас я умру. Это будет удар страшной силы! По мне. Я рассыплюсь в лепёшку. Помнусь и расквашусь. Стыдно, конечно, вот так умирать. Мама, наверное, будет плакать? Но у неё есть Артём, мой младший братик.

А будет ли плакать Гуляев? Так и вижу его, рыдающего над моим гробом. И клянущего себя за то, что он совершил. И всю жизнь свою оставшуюся он будет помнить о том, что наш последний с ним разговор был о расставании. И только ради этого нужно сделать задуманное…

Я закрываю глаза, чтобы не видеть. Свет фар виден даже сквозь веки. Ветер дует в лицо. Приближается смерть. Я стою неподвижно, прижав руки к груди и зажмурившись…

Вдруг нервы цепляет! Звук бьёт по ушам. Он настолько ощутимый, что я зажимаю ладонями уши. Приседаю на корточки, чувствуя, как горячо. Всюду вокруг меня! Словно воздух пылает.

С опозданием я понимаю, что это был звук тормозов. И асфальт ещё дымится там, где проехались шины. Я ничего не слышу. Контузия, видимо? Оглохла. Но не ослепла. И вижу машину. Огромную, чёрную. Джип с серебристой подножкой. Он упирается в разделительную полосу. Врезался, кажется?

Из него на дорогу вываливается чья-то фигура. Качаясь, он замечает меня. Надвигается, хочет ударить. Но не бьёт! А хватает за шкирку. Трясёт сильно-сильно. Орёт что-то на ухо. Я безнадёжно висну у него на руках, и скулю еле слышно.

Слух возвращается не сразу. Я слышу как будто сквозь вату, как он говорит кому-то. Тому, кто стоит у меня за спиной:

— Хер его знает, босс! Больная, наверное? Ещё и немая по ходу! Куда её? Может, в психушку?

— В машину сажай! — говорит тот, кто сзади.

Мне уже наплевать, что будет со мной дальше. Пускай они отвезут меня в психбольницу. А может быть, вовсе убьют. Авто не врезалось, а только упёрлось в бетонный отбойник. Слегка помялось, и только.

— Мы же сдохнуть могли! — слышу голос.

— Могли, — отвечает другой, — Но не сдохли же?

Другие машины тормозят, интересуются, не нужна ли нам помощь? Я позволяю себя усадить в их прохладный салон. Поджимаю дрожащие ноги.

Я вся дрожу, и зуб на зуб не попадает. Ведь я же могла умереть! Вот прямо сейчас. Они же могли в меня врезаться? Огромный хвост тормозной полосы, что тянулся за машиной, говорит о том, какова была скорость. Хорошо, что здесь две полосы. Будь одна, и ему бы некуда было лавировать…

— Эй! Посмотри на меня! — бьют меня по щекам чьи-то руки, — Говорить можешь? Ты чья?

Я всхлипываю, но не отвечаю.

— Воды будешь? — мне тычут бутылкой. Я пью, наплевав на то, кто мог прикасаться к этому горлышку до меня. Что мне горлышко? Меня трахал мой муж после того, как его член был в другой вагине.

— Говорить можешь? — повторяют вопрос. Перед глазами слегка проясняется. И образ мужчины проступает как из тумана. Он бритый, с маленьким ёжиком тёмных волос. И большой. Я бы сказала, достаточно крупный. Крепкая шея в наколках. И возраст, навскидку, лет пятьдесят.

«Типичный бандит», — ошарашено думаю я, представляя, на сколько попала. Надеюсь, что они не слишком повредили свою машину? А иначе, мне лучше было умереть…

— Где живёшь? Что здесь делала? Ты убиться хотела? — продолжает допрос.

— Да плюньте вы на неё, босс! Она же психичка! По ней видно! — говорит ему тот, кто сидит за рулём.

Я не отвечаю ни слова. У меня отбирают воду. И руки пустеют. Я сжимаюсь в комок и скулю.

— Так! В общем, едем ко мне, — произносит мужчина.

— На хрена? — удивляется второй.

— Я сказал, едем! — командует он.

И голос такой приказной. Ну, точно! Мне хана. Налетела на бабки, Ириша! Теперь за всю жизнь не расплатишься.

— Ты сам-то цел? — интересуется он. Но не у меня, а у своего шофёра.

Тот усмехается:

— Цел! Маленько лбом врезался. А вы, босс, как? Живы здоровы?

— Да я-то что? Я сзади сидел, — говорит.

— Хорошо, что не спереди! Прямо как чувствовали, а? Босс! Точно чуйка у вас железобетон!

Тот, что сбоку, вздыхает:

— Езжай!

— Может это… в больничку её? — предлагает водитель.

Я буквально всем телом ощущаю устремлённый на меня тяжёлый оценивающий взгляд:

— Да не, она вроде цела.

— Да башка у неё набекрень! Это ж видно! — пеняет.

— Езжай, говорю! Разберёмся, — устало командует босс.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу, я плачу. Наверное, лучше бы я умерла? Дура конечно! Людей бы подставила. Нужно было как-то иначе умереть. Например, отравиться. Или прыгнуть откуда-то. Только откуда, не знаю. Да и чем травиться, понятия не имею. А уж вены резать — это вообще не моё! С детства крови боюсь. Даже месячной.

Когда приезжаем на место, я понимаю это по тому, как машина тормозит. Перед нами ворота. Водитель выходит, нажимает какую-то кнопочку, и ворота открываются, как ставни в передаче «В гостях у сказки». Только за ними не добрая старушка, а огромный участок и дом.

— Отвезите