— Она просто хотела поговорить! Объяснить! Чтобы не было войны!

— Войну начал не я, Рустам. Вы начали ее, когда легли в ту первую гостиницу. А теперь вы оба хотите, чтобы я вела себя «цивилизованно» и спокойно отдала тебе, как вещь? Извини, не выйдет.

— Я никого не собираюсь делить, как вещь! — кричит он. — Но ты должна понять… ты сама виновата! Ты перестала быть женщиной! Ты — мать, хозяйка, а не жена! Я задыхался!

Старое, как мир, оправдание. Вина перекладывается на меня. Моя вина в том, что я рожала его детей, вела дом, работала. Моя вина в том, что я не оставалась вечной девушкой для свиданий. Гнев, настоящий, чистый, наконец прорывает ледяную оболочку.

— Не смей, — говорю я тихо, но так, что, кажется, стекла задрожат. — Не смей говорить, что я виновата в твоей подлости. Ты сломал клятву. Ты предал нашу семью. Ты врал мне в глаза месяцами. И теперь ты прячешься за юбку своей любовницы, которая пишет мне дерзкие сообщения, а ты звонишь и защищаешь ее? Какой же ты… жалкий.

В трубке повисает гробовое молчание. Он не ожидал такого. Он ждал слез, истерик, попыток вернуть. Но не холодного, точного презрения.

— Ты… ты сама все разрушила, — глухо говорит он. — Если бы не твой скандал в кафе…

— Ага. Виновата кружка, — перебиваю я его. — Прекрати, Рустам. Разговор окончен. Все вопросы — к моему адвокату. И передай своей Лере: следующее ее послание, смс, звонок или букет у двери — и я подаю заявление в полицию о преследовании. У меня есть скриншот. Удачи вам в вашей «настоящей любви».

Я кладу трубку. Руки трясутся, но внутри — странная, почти пугающая пустота. Как будто что-то окончательно умерло. Последняя призрачная надежда на то, что в нем проснется совесть, раскаяние, хоть капля уважения к нашему прошлому. Он умер. Остался только озлобленный, перепуганный мужчина, который винит во всем меня и защищает ту, с кем предал.

В семь утра раздается звонок в домофон. Я вздрагиваю. Неужели она? Или он? Подхожу к панели, сердце колотится.

— Да? — голос звучит хрипло.

— Дарья, это Светлана Петровна. Я внизу. Впусти, пожалуйста.

Свекровь. Лично. В восемь утра. Значит, мое смс не заставило ее просто поговорить с сыном. Оно привело ее сюда. Боже. Я не готова. Совсем не готова ее видеть. Но не впустить — значит, показать слабость, дать ей повод думать, что я прячусь.

— Входите, — нажимаю кнопку, голос бесстрастный.

Минута, и в квартире пахнет ее духами — цветочными, тяжелыми, знакомыми до тошноты. Светлана Петровна стоит в прихожей, не снимая пальто. Ее лицо, обычно добродушное, сейчас строгое и озабоченное.

— Даша, что происходит? Я с Рустамом поговорила. Он говорит, что ты выгнала его, угрожаешь каким-то судом, какая-то девушка… Объясни мне!

Она говорит с позиции силы, с позиции матери, которая пришла разобраться со скандальной невесткой. Внутри все сжимается. Я делаю шаг вперед, не приглашая ее дальше в дом.

— Светлана Петровна, то, что происходит — это развод. Ваш сын на протяжении нескольких месяцев изменял мне с другой женщиной. Я сама это видела. У меня есть доказательства. Теперь он живет с ней. И эта женщина уже позволяет себе писать мне оскорбительные сообщения. Вот что происходит.

— Не может быть! — она качает головой, ее глаза наполняются не верой мне, а ужасом за сына. — Рустам не такой! Он сказал, что ты сама его оттолкнула, что ты стала холодной, все время с детьми… Он ошибся, может, один раз сорвался, из-за работы, стресса…

— Сорвался в гостиницу? На два месяца? — голос мой звучит резко. — Это не срыв. Это образ жизни. И его «одна ошибка» имеет имя, фамилию и мой номер телефона. Поверьте, я не хочу вдаваться в подробности. Это унизительно и для меня, и для вас. Но факт остается: наш брак окончен.

Она смотрит на меня, и я вижу, как в ее глазах борются недоверие, боль и желание защитить сына любой ценой.

— Но дети… Внуки… Вы же не можете разрушить семью! Прости его! Каждый мужчина ошибается! Он хороший отец, хороший сын…

— Хорошие отцы и сыновья не лгут и не предают, — прерываю я ее. Мне жаль ее. Искренне жаль. Ее мир рушится тоже. Но я не могу позволить ей давить на меня. — Решение принято. Я не буду мешать ему видеться с детьми, если он этого захочет. Но жить вместе, делать вид, что ничего не было — не смогу. Простите.

Светлана Петровна замолкает. Кажется, она наконец понимает, что перед ней не капризная жена, а человек, принявший твердое, необратимое решение. Ее осанка сгибается.

— Куда же он теперь… с этой…

— Это его выбор, — говорю я. — И его ответственность.

Она стоит еще минуту, потом, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я прислоняюсь лбом к холодной поверхности двери. Силы покидают меня. За последний час — наглое послание любовницы, истеричный звонок мужа, визит свекрови. Вселенная, кажется, проверяет меня на прочность.

Сзади раздается шарканье. Егорка стоит в пижаме, трет глаз кулаком.

— Мам, это бабушка приходила? А почему она не зашла к нам?

— Бабушка спешила, солнышко, — говорю я, поднимая его на руки. Он прижимается, теплый и сонный. — Пойдем, будем собираться. У тебя сегодня утренник в саду, помнишь?

Он кивает, и его лицо озаряется улыбкой. Мир детей так прост. Утренник. Костюм зайчика. Стишок. На фоне моей личной войны это кажется чем-то невероятно чистым и важным.

Пока дети завтракают, я проверяю почту. Пришло письмо от Кати. Тема: «Проект соглашения для Рустама». Я открываю вложение. Сухой юридический язык, пункты, проценты, графики. Раздел имущества. Порядок общения с детьми: каждые вторую и четвертую субботу месяца с 10 до 19, без ночевок. Алименты. Требование о возмещении части совместных средств, потраченных на третье лицо.

Это уже не эмоции. Это документ. Официальное начало конца. Я распечатываю его. Листы выезжают из принтера, пахнущие краской. Это моя декларация независимости. Холодная, безэмоциональная, железная.

Сегодня я отправлю это ему. А потом поведу