— Я всегда возвращаюсь.

— Это не обещание. Поклянись.

— Клянусь, — я взял её лицо в ладони. — Я клянусь тебе, София. Я вернусь. Ради тебя. Ради Марко. Ради нас.

— Я буду ждать.

— Я знаю. Ты всегда ждёшь.

Она поцеловала меня. И в этом поцелуе было всё: страх, надежда, любовь, вера.

Я уехал, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулся, мог бы остаться.

Завтра была война. Последняя война. И я должен был победить.

ГЛАВА 47. НОЧЬ ПЕРЕД БОЕМ

София.

Особняк Руссо встретил меня запахом детства. Кипарисы, розы, мраморная нимфа в фонтане — всё было таким же, как десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Только теперь я стояла на пороге не как принцесса в золотой клетке, а как жена, мать, женщина, которая знает цену жизни и смерти.

Марко спал в моей старой детской. Я сама уложила его в кроватку, которую когда-то отец заказал для меня у флорентийского мастера. Ручная роспись, ангелочки на спинке, балдахин из белого шёлка. Я помнила, как лежала в этой кроватке и мечтала о свободе. Теперь мой сын спал в ней, а свобода всё ещё была под вопросом.

Завтра Ярослав уходил в бой. Последний бой, как он сказал. Я слышала это слово десятки раз. «Последний». Но войны никогда не заканчивались. Они просто меняли лица. Корсаро, «Белая вдова», теперь Греко. Завтра будет кто-то ещё? Я не знала. Но я знала точно: завтра мой муж снова рискнёт жизнью. И я ничего не могу сделать.

Я вышла в сад. Ночь была тёплой, звёздной. Пахло розами и морем. Где-то вдалеке шумел прибой. Я села на мраморную скамью у фонтана и закурила. Да, я снова начала курить. Стыдно, но война располагает к вредным привычкам.

За спиной скрипнула дверь. Я обернулась. Мама. Она вышла в сад в шёлковом халате, с распущенными волосами. Редкое зрелище — обычно она всегда была идеально уложена, затянута в корсет светских приличий. А сейчас — просто женщина. Уставшая, немолодая, но всё ещё красивая.

— Не спится? — спросила она, садясь рядом.

— Нет. Думаю.

— О нём?

— О нём. О Марко. О том, что будет завтра.

Мама помолчала. Потом взяла мою сигарету, затянулась и выпустила дым. Я удивлённо посмотрела на неё.

— Ты куришь?

— Уже тридцать лет. Просто никто не знает. Твой отец думает, что я святая.

Я невольно рассмеялась. Чуть не поперхнулась дымом. Мама — тайная курильщица? Это было лучшее открытие за последние месяцы.

— Почему ты не говорила?

— Потому что жена Дона должна быть идеальной. Без слабостей. Без пороков. Твоя бабка учила меня: «Мужчина может всё. Женщина — ничего». Я жила по этим правилам сорок лет. И знаешь что? Это не сделало меня счастливой.

— Почему ты не ушла? — спросила я тихо. — Как мать Ярослава? Она ушла, когда он был маленьким.

— Потому что я трусиха, — мама горько усмехнулась. — Мать Ярослава была смелой. А я — нет. Я боялась остаться одна. Боялась, что не справлюсь. Боялась, что твой отец не отдаст тебя. И я осталась. Смирилась. Научилась не чувствовать.

— Это ужасно.

— Да. Но ты — другая. Ты не смирилась. Ты боролась. Ты нашла любовь там, где, казалось бы, её не могло быть. Я горжусь тобой, София. Ты стала той женщиной, которой я всегда хотела быть, но не смогла.

Я взяла её за руку. Впервые за много лет. Её пальцы были холодными, но она сжала мои в ответ. Мы сидели у фонтана, две женщины рода Руссо, и курили одну сигарету на двоих.

— Ты боишься завтрашнего дня? — спросила мама.

— Очень.

— Это нормально. Страх — не слабость. Страх — это инстинкт. Слабость — это когда ты позволяешь страху управлять тобой. А ты не позволяешь.

— Я просто жду. Это всё, что я могу.

— Иногда ждать — самое трудное. Труднее, чем сражаться. Твой муж дерётся. А ты — ждёшь. И это требует не меньше сил.

Я прижалась к ней. Она обняла меня, и это было так неожиданно, так тепло, что слёзы навернулись на глаза.

— Спасибо, мама.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты есть. За то, что прожила эту жизнь и не сломалась. Ты сильнее, чем думаешь.

— Ты тоже.

Мы сидели так до рассвета. Говорили о прошлом, о будущем, о Марко, о Ярославе, об отце. О том, как странно устроена жизнь: враги становятся мужьями, матери становятся подругами, страхи превращаются в силу. Когда первые лучи солнца позолотили кипарисы, я встала.

— Мне пора. Марко скоро проснётся.

— Иди. Я посижу ещё.

Я пошла в дом, но у двери обернулась.

— Мам, ты была хорошей матерью. Просто я этого не понимала.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Иди уже. А то я расплачусь, а это не по-руссовски.

Я рассмеялась, поднялась в детскую, взяла Марко на руки. Он открыл глаза, улыбнулся беззубой улыбкой и сказал: «Па-па». Будто знал, о ком я думаю.

Весь день прошёл в ожидании. Я не могла есть, не могла читать, не могла ни на чём сосредоточиться. Марко чувствовал моё напряжение и капризничал. Я качала его, пела, носила на руках, но мысли были далеко. Там, в порту, где готовился бой. Где мой муж проверял оружие и смотрел на карту. Где Дэн отдавал последние приказы. Где всё должно было решиться.

К вечеру я не выдержала. Передала Марко маме, оделась в простое чёрное платье без украшений, взяла машину и поехала в порт. Охрана у ворот узнала меня и пропустила без вопросов. Я поднялась в штаб, где на первом этаже, в комнате отдыха с видом на доки, сидел Ярослав. Он склонился над столом, разбирая какую-то схему, но когда я вошла, поднял голову, и его глаза расширились от удивления.

— София? Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в особняке.

— Я не могла там сидеть. Я должна была увидеть тебя. Перед...

Я не договорила. Он понял.

— Ты сумасшедшая. Если Греко узнают, что ты здесь...

— Они не узнают. А если узнают — я готова. Я — Руссо. Я — Северова. Я не прячусь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл, взял за плечи.

— Ты невозможная женщина.

—