– Давай ты попытаешься снова заснуть, – предлагаю я, устраиваясь на прежнем месте.

Ты поворачиваешь голову в мою сторону. Щеки все еще блестят.

– Я понимаю, что это сон, но не могу перестать плакать, – признаешься ты и снова заходишься. – Наверное, мне просто нужно поплакать.

Я притягиваю тебя к себе и обнимаю за плечи.

– Хорошо, только помни, что это всего лишь сон.

55. Флоренс Вёрстайл

Как бы глупо это ни звучало, но именно мой кошмар послужил причиной тому, что на следующий же день я пришла к Патрику. Я вернулась в церковь, не в силах найти себе места. Когда я зашла в зал, то увидела священника, стоящего на коленях у алтаря. Он молился. На скамьях сидели верующие. Некоторые открыто молились, сложив руки, другие смотрели на распятие. Может, говорили с богом про себя.

Я тихо подошла к Патрику и встала на колени рядом с ним, сложив руки для молитвы. Но я не собиралась ничего просить у бога.

– Вы же не молитесь? – глупо поинтересовалась я, хотя было очевидно обратное.

– Молюсь, – ответил он спустя время не своим голосом.

Я старалась не смотреть на него, чтобы не привлекать внимания прихожан к нашему разговору, но голова невольно повернулась в его сторону.

– Богу? – поморщившись, снова глупо прошептала я как можно тише.

– Да, богу, – ответил он, не открывая глаз.

Я явно выбрала не лучший момент даже для краткой беседы. Но мне нужно было с ним поговорить. Сейчас.

– Можно немного прервать вашу божественную линию?

Я ждала еще минуту, позже он перекрестился, открыл глаза и посмотрел на меня.

– Вы говорили, что я могу обращаться, если нужна помощь. У меня есть одна просьба.

– Слушаю.

– Я… – голос дрогнул, – вы сказали, что мама больна, и я хочу, чтобы вы отвезли меня к ней. – Эта просьба далась мне с большим трудом, словно я вытягивала каждое слово клещами.

– Я попытаюсь это устроить, – ответил он, задумавшись. – Но я ничего не обещаю.

– Спасибо, преподобный, – ответила я в полный голос, поднимаясь с колен, а он так и остался стоять у алтаря.

56

Следующая неделя прошла в мучительном ожидании. Но уже в четверг Патрик сказал, что отвезет меня к маме. Я сначала обрадовалась этому, а позже испугалась. Я не виделась с ней почти полгода.

Мы договорились поехать в будний день: в пятницу. Чтобы никто ни о чем не узнал, особенно Роберт. Я не хотела ему говорить. Он бы тут же сорвался и поехал к ней, а я считала, что он должен остаться со своей настоящей семьей: с Молли и Джейн. Однако скрыть от всех этот секрет не получилось, ведь Джейн узнала о болезни мамы от Патрика. Именно поэтому пришлось рассказать ей о поездке. Она не противилась и пообещала молчать.

В тот день я вышла из дома в полвосьмого. В это же время я обычно выходила в школу. Подойдя к церкви, я увидела машину, за рулем которой сидел Патрик. Как мы и условились. Он надел обычный черный костюм и даже не стал обозначать особый статус белым воротничком.

Дорога до женского монастыря занимала около часа. Мы ехали молча. Окно с моей стороны было открыто. Я жутко волновалась, даже больше, чем перед тестами и интервью в Гарвард. В конце концов, я могла принять отказ от университета, но от мамы… Я не выдержала бы этого снова. К тому же мы с ней так давно не виделись.

Остановив машину у монастыря, Патрик сказал, что не пойдет дальше, предупредив, что мама знает о моем приходе и после утренней молитвы ждет меня в саду. Выбравшись из машины, я отправилась в сторону кованых ворот, которые открыла служащая монастыря.

Пройдя по вымощенной тропинке вдоль старого здания, я углубилась в тенистую аллею. За ней находился сад. Некоторые монахини возились с землей, подрезая старые растения, другие – сажали новые. Никто не обратил на меня внимания. Они жили в своем мире, и мне в нем не было места.

Маму я нашла поодаль от остальных, сидящей на скамейке. Она так постарела, осунулась, скукожилась. Даже под головным убором виднелось несколько седых волос. Их не было прежде. Когда я видела ее в последний раз, она выглядела намного лучше, не великолепно, но все-таки лучше. От этого у меня сжалось сердце.

Когда я подошла ближе, она не взглянула на меня, лишь продолжила перебирать четки. Я села на другом конце скамейки. Мы молчали. Она никогда не начинала говорить со мной первой.

– Мам, это я. – Я украдкой посмотрела на нее, положив руки, собранные в замок, на колени.

– Здравствуй, – только и сказала она.

– Как ты себя чувствуешь? Я слышала, ты болеешь.

Она немного помолчала, но потом все же ответила:

– Хорошо. В начале месяца слегла с ангиной, были небольшие осложнения, но вот как неделю уже все хорошо.

Я с силой прикусила губу, чтобы тут же не выплеснуть негодование, и прежде всего на Патрика, солгавшего, что мама серьезно больна.

– Я рада, – только и выдавила я. Хотя, кажется, я ничего не почувствовала, узнав, что она выздоровела. Мы стали слишком чужими за это время.

– Мы сажаем новые цветы. Маки, – вдруг сказала она, подняв на меня глаза.

Я натянула на лицо улыбку, почувствовав, как к горлу подкатил комок. Мне всегда было больно видеть ее.

– Мне пока не позволяют работать. После болезни. Но я бы тоже хотела посадить цветок.

– Мам, я приехала сюда, потому что мне сказали, что ты болеешь. Я думала, – мой голос дрогнул, – я думала, я тебя больше не увижу.

Она не ответила, лишь спрятала взгляд.

– Я знаю, ты ничего у меня не спросишь, поэтому я расскажу сама, раз уж приехала… – Я вздохнула, чтобы набрать в грудь больше воздуха. Мне так много всего хотелось ей рассказать. – Осенью я сдала тесты для поступления в Гарвардскую юридическую школу. Недавно я узнала, что меня приняли, но я не смогу поехать – у нас нет денег. В школе Корка я познакомилась с новыми людьми, многие из них очень хорошие. Например, мистер Прикли. Он бывает довольно строг, но он замечательный учитель.

Мама заулыбалась. Я давно не видела, чтобы она улыбалась.

– Да, Нил такой.

– Ты… ты его помнишь?

– Да, мой лучший школьный друг, – ответила она серьезно. Я молчала в ожидании продолжения, но она больше ничего не сказала о нем.

– Еще мисс Блейк, наша учительница французского, а из ребят Синтия Милитант и Кевин Рэм. Они оба очень талантливые. У Синтии золотые руки. Она