— Не знаю, что это, но аромат умопомрачительный. — Костя заглядывает в кухню будто бы всего на минутку, но задерживается.

— Спагетти и сердечки в сливочном соусе. — Я и прячу улыбку, отвернувшись к плите под предлогом проверки содержимого сотейника.

Вчера мы почти час гуляли по супермаркету, смеясь, споря и рассказывая друг другу о любимых и нелюбимых блюдах. Так я узнала, что Семенов не любит борщ, обожает любую выпечку, а в салатах предпочитает огурцы помидорам. О том, что у куриц есть сердца, Костя вообще до вчерашнего вечера не задумывался, и мне пришлось долго доказывать ему, что они съедобные.

— Мы на что-то спорили, из-за них, да? — Костя обнимает меня за талию и ведет дорожку поцелуев от плеча к шее.

Когда он останавливается за ухом, колени подкашиваются, как по нажатию невидимой кнопки. Мне умопомрачительно хорошо в моменте. Это похоже на сон, приятный и сладкий, от которого не хочется просыпаться. Словно я незаслуженно получила новогодний подарок, на который не смела даже надеяться. Я ведь даже представить не могла, что так бывает. Что можно растворяться в другом человеке, как мед в чае. Что нежность может быть настолько всеобъемлющей и не вмещаться в груди. Я круглосуточно пьяна от незнакомых эмоций, веду себя глупо и странно, но мне это нравится.

— Нет. — С улыбкой кладу свои ладони поверх его. — Мы так и не придумали на что спорить, когда на кассе подошла наша очередь.

— Это хорошо, потому что я, кажется, проспорил, Мальвина. Какой приз ты за это хочешь?

— Звучит заманчиво, но я уже получила всё, что хотела.

Костя смеется, щекоча дыханием шею. Спагетти уже готовы, и он сам сливает воду, добавляет масло. Я быстро режу овощи для салата, и мы садимся за стол. Не так, как раньше, когда чуть не подрались над сковородой жареной картошки. За четыре дня мы привыкли сидеть не напротив, а рядом, чтобы ни на секунду не разрывать физический контакт.

Но едва я удобно устраиваюсь на стуле так, чтобы касаться Семенова предплечьем, у него звонит телефон. Что же, нельзя было ждать, что затишье в городе продлится вечно. Костя хмурится еще до того, как ответить, но терпеливо выслушивает долгий отчет Мищенко о происшествии, на которое тот только что приехал. Очередной труп, какие-то сложности с экспертами, а из комитета приехал Скворцов, который на пятый день празднования Нового года едва стоит на ногах.

Надеюсь, Семенов хотя бы пообедать со мной успеет. Кто знает, когда осмотр закончится. Я поднимаю голову и внимательно наблюдаю за выражением лица начальника тяжких оперативников. Он закусывает губу и задумчиво трет короткую светлую щетину на подбородке, а потом переводит на меня взгляд — долгий, задумчивый.

— Знаешь, Макар… — Семенов говорит с Мищенко, но продолжает смотреть мне в глаза. — Давай сегодня как-нибудь сам. А мне потом позвонишь, расскажешь.

Не знаю даже, кто больше опешивает от этой фразы: я, Макар или сам Костя. Из трубки до меня приглушенно долетает удивленное «хорошо», раздаются гудки, и мы какое-то время молчим. Внутри трепещет невидимая бабочка, бьется о ребра, ища выхода, щекочет крыльями. Потом я всё же не удерживаюсь от комментария:

— Кажется, ты только что Мищенко пуповину перерезал.

Семенов разражается хохотом, который обрывается внезапно, всего через пару раскатов:

— Ты что, только что смеялась? — Он подается ко мне, словно так может удостовериться в выводе.

Недоверчиво прислушиваюсь к ощущениям. Смеялась? Я? Вообще-то я не умею! Но бабочка под ребрами не одна — их уже пять или шесть и крылья щекочут так сильно, что странная дрожь в груди становится неконтролируемой.

— Ты смеешься, Мальвина, по-настоящему! — восхищенно улыбается Костя и, притянув меня за подбородок, целует в кончик носа.

Мой смех — не такой звонкий, как был у Ри, и не похож на Костин — заразительный. Жизнерадостно-кокетливому хихиканью Светочки он тоже в подметки не годится. Он как шелест осенних листьев, тихий и мягкий, как прохладный ветер, вызывающий рябь на голых ветках деревьев. Он вырывается на свободу и кажется, что внутри искрит счастье — чистое и незамутненное. Дело не в шутке — она вообще не смешная вышла — дело в радостном осознании, что Семенов предпочел меня работе.

Он, кажется, и сам этим шокирован. Отдел и оперативники, которых я когда-то назвала «лентяями и придурками» всегда стояли для Кости на первом месте. Но не только я изменилась, Семенов изменился тоже. За четыре дня он почти не хмурился, особенно после того, как я всё же использовала предложенный Ри способ разгладить тонкие заломы у него на лбу. У этого способа нашелся побочный эффект — морщинки мгновенно смещаются к губам и уголкам глаз. Поцелуи вообще творят чудеса, заменяя сон, косметику и психолога, они делают мир ярче, наполняют его волшебством, в которое я еще совсем недавно не верила.

После обеда, сидя на столешнице кухонного гарнитура, я наблюдаю за тем, как Семенов моет посуду. Не замечая моего взгляда, он рассказывает очередную историю из жизни отдела, но у меня с некоторых пор проблемы с концентрацией внимания. Слишком много в голове мыслей, а под ребрами — бабочек.

— … Веремеев, недолго думая, оставил задержанного в дежурке, решив, что там за ним проследят…

Костя говорит с воодушевлением, как всегда, когда дело касается работы. Мне нравится его увлеченность. Вообще все в нем нравится: от черт лица, до растрепанных волос и уверенных движений. Как он поправляет рукой волосы, когда сосредоточен. Как во время чистки зубов мурлычет что-то себе под нос. Как закусывает нижнюю губу, когда сомневается.

— … застрял в окне дежурной части так, что вытащить его ни в одну, ни в другую сторону не получалось. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отвечаю я, но исключительно потому, что на последнем слове Костя изменил интонацию.

— Не слушаешь. — Он смеется, легко раскусив ложь и, покончив с посудой, поворачивается ко мне, встает напротив.

Достаточно взгляда, чтобы понять: конец этой истории не так уж важен. Слишком этот взгляд голодный и явно транслирует то, что нам обоим снова друг от друга нужно. Я ждала, что получив Семенова в свое полное распоряжение, потеряю к