— Вы мне что-то не договариваете, — внезапно произнесла она, выпрямляясь во весь рост. В шёлковой пижаме, с небрежным хвостом, она выглядела моложе своих семнадцати лет, но эти глаза — такие же цепкие, как мои, — не упускали ничего. В голосе звучала смесь надежды и неуверенности, от которой защемило в груди. — Что происходит?

Я встретился взглядом с Беллой, видя в нём отражение собственной радости и волнения. Не так мы планировали рассказать дочери, но когда в наших жизнях хоть что-то шло по плану? Я вспомнил, как впервые взял Бьянку на руки, обещая беречь её сердце. Теперь оставалось молиться, чтобы в этом сердце нашлось место для ещё одного человечка.

— Бьянка, — мягко спросил я, — как ты отнесёшься к тому, чтобы стать старшей сестрой?

Она замерла, осмысливая слова. Какое-то мгновение никто не дышал. Даже Антонио, обычно невозмутимый, выглядел ошеломлённо. Я наблюдал, как эмоции сменяют друг друга на лице дочери: шок, изумление и что-то ещё, от чего перехватило горло. Что-то, похожее на чистую радость.

Затем Бьянка бросилась к нам, заключая обоих в невероятно крепкие объятия, заставляя сердце сжаться. Потому что это — именно то, чего я всегда хотел. То, чего, как я думал, у меня никогда не будет. Семья, созданная выбором и любовью, которая становится сильнее с каждым испытанием.

— Ребёнок, — выдыхает она мне в грудь и я слышу слёзы в её голосе. Радость исходит от неё, словно свет. — Реально?

— Шесть недель, — подтверждает Белла, её голос тоже полон эмоций. — Я узнала сегодня утром.

Я смотрел, как рука дочери ложится поверх моей на животе Беллы: много любви и защиты уже окружает эту новую жизнь. Это зрелище едва не лишает меня самообладания. Какая бы тьма ни таилась в прошлом, какие бы грехи ни пятнали душу, должно быть, я сделал в жизни что-то хорошее, чтобы заслужить всё это.

Это моё искупление — не в крови, насилии или власти, а в любви. В том, как Бьянка смотрит на Беллу с чистой сестринской нежностью, в том, как они обе прижимаются к моим объятиям, словно зная, что здесь они в безопасности. В крошечной жизни, растущей под нашими соединёнными ладонями, уже такой любимой, желанной, защищённой.

Это моё наследие. Не империя ДеЛука, не жестокость Джузеппе, а это. Эта любовь. Эта семья. Этот выбор, который мы делаем каждый день: быть лучше, любить сильнее, защищать то, что важнее всего.

— Как раз вовремя, — заметил Антонио с лёгкой улыбкой. — Вилла в Тоскане готова. Несколько недель подальше отсюда пойдут вам всем на пользу.

Я бросил на капо косой взгляд за то, что он испортил сюрприз, но радость на лицах обеих женщин того стоила. И всё же, прижимая семью к себе, я ловлю движение на экранах безопасности — машина Энтони Калабрезе отъезжает от дома Елены. Напоминание о том, что опасность никогда по-настоящему не покидает наш мир.

Но сейчас, в этот момент, я позволяю себе чувствовать только благодарность. За яростную дочь, которая так безоговорочно любит. За храбрую жену, которая носит наше будущее под сердцем. За эту новую жизнь, которую мы создали вместе.

Что бы ни случилось дальше, мы выстоим, как единое целое.

Как семья.

Глава 28. Белла

Я думаю, что “токсикоз” — это не самое точное название. Это следовало бы именовать пыткой, длящейся дни и ночи напролёт. Я прополоскала рот над мраморной раковиной в смежной ванной, пытаясь унять дрожь перед встречей с капо Маттео. Шесть недель беременности превратили тело в поле битвы: каждый запах — атака, каждое движение — потенциальная угроза. Даже аромат любимых духов теперь вызывал приступ дурноты.

— Вот, — Бьянка возникла в дверном проёме, протягивая чашку мятного чая. Она уже оделась к началу дня: тёмно-синий блейзер и шёлковая блузка, всем своим видом — истинная принцесса мафии. Беспокойство в глазах — так похожее на отцовское — заставило сердце сжаться. — Мария сказала, это помогает.

— Ты рассказала Марии? — Я с благодарностью приняла чай, позволяя теплу разлиться по дрожащим пальцам.

— Я тебя умоляю, — фыркнула Бьянка. — Она знала раньше нас всех. — Девушка взгромоздилась на столешницу, небрежно болтая ногой. — Говорит, что всегда такое видит. Есть что-то особенное в том, как светятся будущие матери.

— Я не свечусь. Я зелёная. — Но мне удалось слабо улыбнуться, тронутая заботой падчерицы. Мы прошли путь от едва терпимого отношения друг к другу до этой яростной опеки, которая застала меня врасплох. Вот как и сейчас она тревожно крутится рядом, так похожая на отца в своей потребности всё исправить.

— Папа ждёт в кабинете. Капо прибывают. — Бьянка соскользнула со столешницы, каблуки лабутенов цокнули о мраморную плитку. Тень пересекла её лицо. — Какие-то проблемы в Бруклине.

Желудок сжался, и вовсе не от токсикоза. Бруклин означал старую территорию Марио ДеЛука — ту самую, которую он потерял, когда Маттео изгнал его пять лет назад. Муж редко говорил о сводном брате. По правде говоря, всё, что я знала о Марио ДеЛука, было почерпнуто из подслушанных разговоров отца с капо. Истории, которые всегда заканчивались пониженными голосами и тревожными взглядами.

— Я сейчас приду. — Я выпрямилась, изучая отражение. Женщина в зеркале выглядела бледной, несмотря на тщательный макияж; тёмные круги под глазами не мог скрыть даже консилер Laura Mercier. Чёрное платье от Altuzarra скользило по фигуре, скрывая любой намёк на моё положение — мы ещё не были готовы объявить об этом за пределами семьи. Не тогда, когда вокруг таилось столько угроз.

Я нашла Маттео в кабинете; семеро капо расположились вокруг массивного стола из красного дерева, доминировавшего в одной части комнаты. Аромат дорогого кофе смешивался с запахом кожи и оружейного масла — странно успокаивающая смесь, которая, к счастью, не вызвала тошноты. Каждый капо привносил в комнату свою энергию: Сальваторе с его покрытым шрамами лицом и подозрительными глазами; Альберто, чья молодость скрывала блестяще тактический ум; Виченте, служивший ещё при Джузеппе и всё ещё несший в себе угрозу старой гвардии.

Тихие разговоры мужчин смолкли, когда я вошла; в их выражениях смешались уважение и настороженность. Они научились бояться донну, которая уничтожила Джонни Калабрезе. Но сегодня на их лицах читалось что-то ещё — напряжение, говорившее о ушедшей верности и мятежных сердцах.

Муж стоял во главе стола — истинный дон в безупречно скроенном