Такие, как Призрак, не испытывают чувств. Они устроены иначе, неспособны к настоящей связи или искренним эмоциям. Психопатия не допускает этого. Я годами изучала её — разбирала, анализировала, фиксировала каждый признак, каждый симптом.

Он не должен быть способен на эмоции.

И всё же Призрак смотрит на меня так, будто я — единственное, что удерживает его мир от разрушения. Нет, будто я и есть его мир.

Мой разум мечется, пытаясь уложить это в голове, примирить невозможное противоречие. Он не должен испытывать чувства ко мне. Он не может. Но эмоции в его глазах слишком реальны, чтобы их игнорировать.

— Доктор Эндрюс, — снова говорит охранник, уже жестче, почти нетерпеливо. — Нам нужно идти.

Барлоу подходит ближе, и его присутствие разрывает хрупкую связь между мной и Призраком. Мужчина сжимает мою руку.

Повинуясь инстинкту, я бросаю взгляд на Призрака.

Всё его тело напрягается, руки подняты, но не в знак капитуляции. Он сжимает челюсть, выгибая плечи, как хищник перед броском, а в глазах — там, где еще секунду назад была неприкрытая боль, — сгущается что-то совсем другое.

Ярость. Защитная, собственническая ярость.

Я вижу её во всем: в натянутых мышцах, в пальцах, подрагивающих в наручниках. Но сейчас его останавливают не цепи.

А я.

Призрак мысленно просчитывает, как сократить расстояние между ним и охранником и как нейтрализовать предполагаемую угрозу для меня. Моё тело цепенеет, когда я осознаю, что вот-вот произойдет.

— Призрак, не надо, — резко говорю я.

Он мгновенно переводит на меня взгляд, но ярость не стихает. Его глаза скользят к руке охранника у меня на предплечье, намек очевиден: Убери её, или это сделаю я.

Барлоу этого не замечает.

— Пойдемте, — повторяет он и тянет меня к двери.

Я резко выдергиваю руку.

— Не хватайте меня.

Охранник хмурится, переводя взгляд с меня на Призрака и обратно. Пульс учащается, кожа становится липкой, но мне удается вложить в голос достаточно авторитета, чтобы заставить его отступить.

— Я справлюсь без Вашей помощи.

Неохотно Барлоу отступает, его рука падает вдоль тела. Я замечаю, как тело Призрака едва заметно расслабляется, хотя взгляд по-прежнему прикован ко мне. Он следит за каждым моим движением с таким напряжением, что мне трудно дышать.

Один из охранников что-то бурчит про порядок, но я не слышу. Всё моё внимание приковано к Призраку. Его дыхание неровное, челюсть напряжена, но ярость угасает, уступая чему-то более тихому и собранному. Он всё еще смотрит на меня — взгляд ясный, оценивающий, будто проверяет, всё ли со мной в порядке.

Призрак рискнул бы своей жизнью, чтобы помешать мужчине прикасаться ко мне. А я только что спасла его — самым незаметным способом, каким могла: взяла ситуацию под контроль прежде, чем он сорвался и пострадал.

Или погиб.

— Я готова, — бормочу, хотя слова звучат пусто.

Перед тем как уйти, я оглядываюсь в последний раз. Призрак всё еще смотрит на меня, теперь его лицо снова непроницаемо, но глаза — боже, его глаза — полны чего-то, чему я не могу дать названия, смешиваясь с замешательством и тоской, бурлящими внутри меня.

— Иди, — негромко говорит Призрак, голос низкий, хриплый.

Это не приказ. Это разрешение. Способ сказать мне, что с ним всё в порядке — даже если на самом деле ни один из нас в это не верит.

Дверь закрывается, и стерильный, яркий свет коридора на мгновение ослепляет меня. Барлоу идет рядом, не подозревая о том, какой хаос бушует у меня внутри. Руки дрожат, но я продолжаю идти, заставляя ноги двигаться вперед, даже когда мысли снова и снова возвращаются к мужчине, которого я оставила.

Призрак неравнодушен ко мне. Он спас мне жизнь. А я только что спасла его.

Значит ли это, что и я неравнодушна к нему?

Ни то, ни другое не должно быть возможным. И уж точно — допустимым.

Охранник выводит меня дальше, проводя по запутанному лабиринту коридоров к относительной безопасности административной зоны. Где-то вдалеке воют сирены — какофония звуков, усиливающая ощущение нереальности происходящего. Я мысленно собираю обрывки последнего часа, пытаясь понять, что именно случилось и что всё это значит. Не только для меня, но и для мужчины, который меня спас.

— Вы уверены, что с Вами всё в порядке, доктор Эндрюс? — спрашивает Барлоу после долгой паузы, теперь тише. — Тот заключенный Вас не тронул?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — Я просто… неважно. Всё в порядке.

Он не выглядит убежденным, но кивает.

— Этот тип опасен. Не дайте ему себя разубедить.

Опасен.

Охранник произносит это как предупреждение, как угрозу, от которой мне следует защищаться. И пока это слово гулко отзывается в голове, мне остается только усмехнуться про себя. Призрак опасен совсем не в том смысле, который вкладывает Барлоу.

Он не станет ранить меня словами — он соблазнит ими.

Он не станет использовать силу, чтобы подавлять меня, — он направит.

Он не причинит мне боль своими руками — он использует их, чтобы доставить удовольствие.

Память о его прикосновениях, о его губах, о том, какие чувства он пробудил… она выжжена во мне, от неё невозможно отмахнуться. Вот в чем настоящая опасность. Не из-за того, что он сделал или на что способен, а из-за того, как легко он превратил меня в женщину, которая рискнула всем.

Лишь ради одного глотка хаоса, который он предложил.

34. Женева

В кабинете тихо, если не считать тиканья часов на дальней стене. Этот звук в моей голове превращается в отсчет бомбы.

Я сижу на краю кожаного кресла — из тех, что должны располагать к разговору, но на деле слишком жесткие, чтобы в них по-настоящему расслабиться. Напротив меня терпеливо ждет доктор Линтон, ручка зависла над блокнотом. Она не подгоняет, не давит. Клинический психолог просто ждет, и её спокойное, выжидающее выражение лица лишь сильнее мешает мне увиливать от причины, по которой я здесь.

Я делаю глубокий вдох, теребя край рукава.

— Мне нужно поговорить об одной… ситуации, — начинаю я, голос ровный, но тонкий. — Гипотетической.

Её бровь слегка приподнимается, но она не комментирует. Лишь коротко кивает, побуждая меня продолжать.

— Представим, что у профессионала развились сложные чувства, — говорю осторожно, подбирая каждое слово так, будто иду по минному полю. Что, в общем-то, правда: мне совсем не хочется подорвать собственную карьеру. — По отношению к одному из пациентов. — Я чуть не задыхаюсь на последнем слове.

Доктор Линтон внешне никак не реагирует, но дает понять легким кивком, что