Нервно проводя руками по волосам, он окончательно испортил свою безупречную прическу. Грудь вздымалась в бешеном ритме. Он избегал моего взгляда, уставившись на собственные руки с выражением ужаса на лице.

На кухню опустилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием.

— Держись от меня подальше, — его голос звучал надломлено, почти неузнаваемо. Это больше не был приказ надзирателя — лишь мольба человека на грани срыва.

Механически и лихорадочно он оправил помятый пиджак.

Не говоря больше ни слова и не встречаясь со мной взглядом, Аугусто развернулся и вышел из комнаты.

Через несколько секунд я услышала, как наверху хлопнула дверь кабинета, а следом раздался щелчок поворачиваемого замка.

Он заперся. В собственном доме. Чтобы отгородиться от меня.

Я провела рукой по волосам и издала сухой, безрадостный смех, эхом отразившийся от холодного мрамора.

Я упустила шанс заполучить магнитную карту. Моя попытка силового захвата обернулась сокрушительным провалом. И все же, поднимая с пола медицинские ножницы и разглядывая свое искаженное отражение на металлической поверхности лезвия, я почувствовала, как в затуманенном сознании зарождается новый план.

Нет смысла выламывать дверь. Нет смысла вырывать у него карту силой.

Тот краткий миг, когда я была прижата к столешнице, дал мне единственный ответ, который был мне нужен.

Слабость Аугусто заключалась не в физической силе, а в его одержимости. Он желал меня почти до безумия и изо всех сил боролся с этим.

Если насилие приводило его в состояние боевой готовности… то покорность заставит его ослабить бдительность.

Я закончила смывать кровь с руки, ощущая, как меня охватывает ледяной покой. Было пугающе осознавать, насколько легко мне давалась смена масок. Насколько просто я могла подавить ярость, чтобы примерить новый образ.

Я не знала, откуда во мне эта способность к притворству, но она была — и теперь служила мне на руку.

Остаток дня я потратила на подготовку. Приняла долгую ванну, смывая пот и напряжение, затем надела ночную сорочку из темно-синего шелка, найденную в шкафу: тонкие бретели, ткань мягко облегала тело, подчеркивая каждый изгиб, ненавязчиво, но при этом неотразимо.

Оставила волосы распущенными и влажными. В зеркале я больше не напоминала загнанного зверя, готового к прыжку. Теперь я выглядела хрупкой. Потерянной. Идеальной жертвой.

Когда солнце начало садиться, окрашивая лес в лиловые и мрачные тени, раздался щелчок замка кабинета.

Я бесшумно спустилась по лестнице и обнаружила Аугусто в столовой.

Он снял пиджак и галстук. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей; он наливал себе щедрую порцию виски в хрустальный стакан.

Выглядел он совершенно изможденным.

Я замерла в дверном проеме, небрежно прислонившись плечом к стене, и негромко прочистила горло.

Он мгновенно застыл. Стакан замер на полпути к губам. Аугусто медленно повернул голову в мою сторону.

Когда его взгляд скользнул по моей фигуре — от шелковой сорочки до лица без капли макияжа, — я заметила, как напряглась его челюсть.

Кадык дернулся. Он поспешно глотнул виски, словно черпая в нем смелость заговорить со мной.

— Чего ты хочешь, Катарина? — его голос встал между нами ледяной стеной.

Я сделала шаг вперед, скрестив руки в жесте, выражающем уязвимость и замкнутость. Опустила взгляд на персидский ковер и позволила голосу сорваться на шепот с едва уловимой дрожью.

— Я хочу извиниться.

Аугусто нахмурился и поставил стакан на стол.

Прищурившись, он изучал меня, словно минное поле.

— За что?

— За то, что произошло сегодня, — ответила я, нерешительно делая шаг в его сторону.

Остановилась на безопасном расстоянии и медленно подняла голову, позволив легкой влажности затуманить взгляд.

— Я… я потеряла контроль, Аугусто. Запаниковала из-за того, что проснулась здесь и не помню собственной жизни… Я сорвалась. Пыталась тебя ранить. Ты всего лишь хотел перевязать мою руку, а я вела себя как зверь.

Он оставался неподвижен, как статуя. От него волнами исходила жгучая настороженность. Он знал эту песню наизусть, но я отчетливо понимала, что где-то в глубине души он хотел мне поверить.

— Ты боишься, — прошептал он, и в его голосе чуть ослабла ледяная твердость.

— Я до смерти напугана, — призналась я, позволив единственной слезинке скатиться по щеке. Это была лучшая игра в моей жизни. — Я не знаю, кто я. И единственный человек в мире, который, похоже, в курсе, — это ты. А я на тебя напала. Прости меня.

Аугусто резко выдохнул, со стоном, в котором слышалась обреченность. Проведя обеими руками по лицу, он указал на стул справа от себя. Мое место.

— Садись. Тебе нужно поесть.

Я молча подошла и осторожно выдвинула стул. Ужин уже был подан.

Безупречное блюдо, как и все в этом доме. Я принялась за еду, не произнося ни слова, медленно пережевывая каждый кусочек. Напряжение по-прежнему витало в воздухе, но теперь оно не предвещало неминуемой стычки, а напоминало туго натянутую струну, готовую лопнуть под тяжестью сдерживаемого желания.

Он не притронулся к своей тарелке. Лишь наблюдал за мной, попивая виски.

Его взгляд тяжело ложился на кожу, задерживаясь на порезе на руке — теперь прикрытом безупречной повязкой, — а затем скользил к вырезу моей ночной сорочки.

— Я больше не хочу с тобой бороться, Аугусто, — прошептала я, подняв голову и встретив его взгляд. — Если мне придется остаться здесь… если таковы правила… я прекращаю борьбу. Я сдаюсь.

Его пальцы с такой силой сжали хрустальный стакан, что костяшки побелели.

— Ты не представляешь, что значит сдаться, — отозвался он хриплым голосом, в котором звучала горечь, остававшаяся для меня загадкой.

— Тогда научи меня.

Его дыхание оборвалось. Аугусто на мгновение закрыл глаза — мгновение, растянувшееся в вечность мучительного ожидания. Он прекрасно понимал, что я лгу, что все это ловушка, но голод, вспыхнувший в его зрачках, когда он вновь открыл глаза, стал единственным подтверждением, которое мне было нужно.

Мышь была заворожена змеей. И мне оставалось лишь чуть подтолкнуть, чтобы нанести решающий удар и завладеть этой чертовой магнитной картой.

Я едва заметно улыбнулась, опустив взгляд на наполовину пустую тарелку.

6

Ужин завершился в такой гнетущей тишине, что каждый кусок давался с неимоверным усилием. Аугусто почти не притронулся к еде, зато его стакан виски наполнялся уже в третий раз.

Он был на пределе: легендарное самообладание трещало по швам с каждой минутой, проведенной со мной в одном помещении. Когда он наконец отодвинул стул и