Мы двигались медленно из-за его ранения, но никто не предложил разделиться. Мы все на горьком опыте усвоили, что происходит, когда семья отдаляется. Воздух в тоннеле был тяжёлым от вековых секретов, тяжёлым от веса земли над нами. Где-то в темноте за аварийным освещением капала вода — ровный ритм, как сердцебиение умирающего.

— Стойте, — Бьянка внезапно остановилась, её тело напряглось. — Прислушайтесь.

Шаги отдавались эхом позади нас, а за ними следовали голоса — специфический тон Джонни Калабрезе, проносящийся по тоннелю, как отравленный мёд. Звук заставил мою кожу покрыться мурашками от воспоминаний, как он смотрел на меня через окно студии, словно я была чем-то, что нужно сломать.

— Продолжайте идти, — приказал Маттео, хотя его голос стал слабее. — Команда Антонио задержит их...

— Нет, — Я помогла ему прислониться к грубой стене, решение уже принято. — Они последуют за нами прямо к выходу. — Я вытащила пистолет Романо, проверяя магазин. Шесть патронов. Этого должно хватить. — Бьянка, веди отца к машинам. Я задержу их.

— Белла, не надо... — Маттео потянулся ко мне своей здоровой рукой, кровь уже просачивалась сквозь самодельную повязку. Этот вид лишь укрепил мою решимость.

— Доверься мне, — прошептала я, повторяя его слова с нашей брачной ночи, с каждого момента, когда он просил меня поверить ему. — Как я доверилась тебе.

Прежде чем он успел возразить, я поцеловала его — резко и быстро, вливая в поцелуй всё, что не могла произнести: как быстро я стала нуждаться в нём, как боюсь потерять его, как сильно смогла полюбить его, несмотря ни на что. Когда я отстранилась, увидела Бьянку, смотрящую на нас с непроницаемым выражением.

— Позаботься о нём, — сказала я падчерице, этой девочке, которая самым странным образом стала моей семьёй.

К моему удивлению, она кивнула; в глазах ДеЛука мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Позаботься о них, — Она вложила что-то мне в руку: небольшое взрывное устройство, явно снятое с одного из людей Антонио. Улыбка изогнула её губы и на мгновение я увидела женщину, которой она станет. — Сделай это эффектно.

Шаги приближались, а Бьянка помогала Маттео уйти глубже в тоннель. Я ждала, пока они завернут за угол, затем установила заряд там, где проход сужался. Таймер даст мне две минуты — более чем достаточно, чтобы создать отвлечение, которое либо спасёт мою семью, либо убьёт меня.

— Я чувствую твой парфюм, художница, — Голос Джонни эхом отдавался от каменных стен, наводя жути. — Жасмин, не так ли? Как и у Софии. Это носят все женщины ДеЛука перед смертью.

Я отступила от заряда, нарочно позволяя услышать свои шаги. Моё сердце колотилось так сильно, что, уверена, оно отдавалось эхом от стен, но мои руки твёрдо сжимали пистолет Романо.

— Попробуй, найди, — сказала я.

Я успела пройти не больше десяти метров, когда они появились: Джонни и трое его людей, Их тени гротескно и массивно растягивались в свете аварийного освещения. Его улыбка напомнила мне акулу, почуявшую кровь, — зубы и бездушные глаза. Этот вид дёрнул мой палец на спусковом крючке, но я заставила себя ещё подождать. Правильный расчёт времени решает всё.

Он вышел из теней, словно кошмар, воплотившийся в жизнь, а трое его людей следовали за ним. Аварийное освещение окрашивало его черты в болезненно-зелёный цвет, подчёркивая жестокость идеальной улыбки. Он двигался с грацией хищника, каждый шаг был размеренный и вдумчивый.

— Принцесса-художница, — насмехался он, широко разведя руки. — Драгоценная дочь Джованни, которая думала, что сможет избежать своего предназначения, прячась за мольбертами и краской, — Его смех отдавался эхом от каменных стен. — И как, сработало, милашка?

Мой палец сжался сильнее на спусковом крючке.

— Это лучше, чем быть твоей марионеткой, Джонни. Каково быть цепным псом Кармина?

Что-то уродливое мелькнуло на его красивых чертах.

— Ты думаешь, что так много знаешь, малышка. Но ты даже не знаешь, как умер твой отец, не так ли?

Слова ранили, как ножи, пронзившие меня, но я заставила себя оставаться сосредоточенной. Затянуть разговор. Выиграть время.

— Почему бы тебе не рассказать мне?

— В конце он умолял, — Голос Джонни понизился, став шелковистым. — Не о своей жизни — нет, Джованни был слишком горд для этого. Он умолял о твоей. — Он сделал ещё один шаг, и я боролась с желанием отступить. — Хочешь знать, какими были его последние слова?

Сорок секунд. Кровь ревела в ушах, но я заставила себя стоять на месте.

— Ты лжёшь.

— «Только не мою bella mia», — Джонни идеально имитировал акцент моего отца, извращая ласковое слово в нечто непристойное. — «Не мою маленькую художницу». Каким же разочарованием ты, наверное, была для него: наследница империи, убегающая поиграть с кисточками.

— Заткнись, — Слова вырвались из моего горла, прежде чем я смогла остановить. Тридцать секунд.

— Он умер, думая, что ты его подвела, — Улыбка Джонни расширилась, обнажая слишком много зубов. — Думая, что его единственный ребёнок слишком слаб, чтобы возглавить его наследие. И он был прав, не так ли? Посмотри на себя — ручная художница Маттео, играющая в донну, когда мы оба знаем, что ты просто напуганная маленькая девочка с краской под ногтями.

Я вспомнила гордую улыбку отца на моей первой художественной выставке. Его руки, твёрдые на моих, когда он учил меня стрелять. Обо всех уроках, которые он дал мне, и которые я поняла только сейчас.

— Хочешь знать, чему мой отец научил меня на самом деле, Джонни? — Мой голос звучал твёрдо, холодно. Пятнадцать секунд. — Он научил меня видеть весь холст целиком. Искать слабые места. Понимать, что иногда самый опасный игрок — это тот, кого ты недооцениваешь.

Джонни громко рассмеялся в ответ.

— И ты думаешь, что это ты?

Тринадцать секунд.

— Пытаешься задержать нас, пока они убегают? — Он причмокнул, непристойный звук в древнем тоннеле, когда заметил, как я проверяю свои часы. — Храбро, но бессмысленно. Выход только один и мои люди уже там.

Я проверила часы. Десять секунд.

— Уверен? — Адреналин делал всё острее, яснее. Я каталогизировала детали, как для картины: то, как его костюм идеально отглажен, как его перстень ловит тусклый свет, лёгкая дрожь в его руке с пистолетом, выдающая кокаиновую зависимость. — Вы, люди, ничему не учитесь,