— Лежите, лежите, — произносит он монотонно, убирая блокнот в карман халата. — Лишняя активность вам ни к чему. Сотрясение мозга, хоть и не сильное, но все же. В бессознательном состоянии вы провели пять с половиной часов. То, что вы пришли в себя — уже хороший знак.

Его слова доносятся как будто сквозь вату. Пять часов? Сотрясение? Мысли путаются, пытаясь сложиться в картину произошедшего. И вдруг, как вспышка, в памяти возникают обрывочные, затуманенные образы: полумрак ресторана, шаги, голос Дмитрия… и оглушительный грохот выстрела. Сердце сжимается от боли, острой и живой, в глазах щипит от слез.

— А как я здесь оказалась? — спрашиваю, сжимая одеяло пальцами, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Врач тяжело опускается на стул у койки.

— Вас привезли на «скорой». Вызов поступил от прохожих. Сотрудники вашего ресторана, кстати, подтвердили вашу личность. Документов при вас не было.

Его слова не складывались в логичную картину, а лишь усиливали неясность всего происходящего.

— Ничего не понимаю… — шепчу растерянно. — Мои сотрудники нашли меня… утром?

Врач снимает очки и внимательно, с легким подозрением смотрит на меня.

— Почему утром? Кристина, как вы себя в целом чувствуете? — его голос стал более настойчивым.

— Все болит. Голова раскалывается. В ушах шумит. Я как будто… не совсем здесь. Как пьяная.

— Что из последнего вы помните? — спрашивает он, снова надевая очки.

Тут же напрягаюсь.

Как я могу сейчас рассказать ему о внезапно воскресшем отце? Выстреле? О Дмитрии. Чей последний взгляд я не забуду никогда.

Это слишком безумно, слишком опасно.

Опускаю глаза, сжимая в белых от напряжения пальцах край пододеяльника. По щекам беззвучно текут слезы, оставляя соленые дорожки на губах.

— Я была одна, когда меня нашли? — голос дрожит, выдавая внутреннюю борьбу.

— Если не считать толпу зевак, столпившихся на месте аварии, и ваших официантов, выбежавших из ресторана на шум, то да, одна, — отвечает врач.

Слово «авария» прозвучало как удар. И никак не укладывалось в общую картину.

Резко поднимаю на него глаза. Слезы мгновенно высохли, сменяясь леденящим недоумением и страхом.

— Какой еще аварии?

Врач тяжело вздыхает, его терпение начало иссякать.

— Кристина, я повторю вопрос, — он произносит это медленно, с нажимом. — Что именно из последних событий вы помните?

Молчу, сжимаясь в комок под одеялом, чувствуя, как сердце бешено колотится. Мысли путаются, цепляясь за обрывки воспоминаний.

Где отец? Он успел сбежать? И неужели снова меня бросил?

— Хорошо, — произносит врач после моего упрямого молчания. Он устало потирает переносицу. — Давайте попробуем по-другому. Скажите, какое сегодня число?

— Я… я не следила за числами в последнее время, — растерянно мямлю.

— Хотя бы примерно.

— Начало августа?

Врач удивленно поднимает брови, и в его взгляде мелькает что-то новое — не раздражение, а интерес.

— Какого года? — спрашивает все так же ровно.

— Вы что, принимаете меня за сумасшедшую? — тут же вспыхиваю, как спичка, остро реагируя на странный вопрос.

— Вовсе нет. Просто за человека с легким сотрясением мозга и ретроградной амнезией. Это нормально, — несмотря на спокойствие в его голосе, эти слова повисают в воздухе тяжелым грузом.

— Двадцать пятого года! — выпаливаю с вызовом, сама не зная, зачем. — Две тысячи двадцать пятого. Довольны?

Врач тихо хмыкает, и в его глазах мелькает странное облегчение.

— Более чем доволен, — он приподнимается с места. — Пока отдыхайте. Я зайду позже, и мы еще поговорим. А вашего парня пока отправлю домой. Слишком рано вам для посетителей.

Замираю, ощущая, как ледяная волна накатывает на меня с головой.

— Какого парня? — шепчу, боясь даже дышать.

Врач останавливается у двери и оборачивается, смотря на меня через плечо с легким прищуром.

— Представился как Дмитрий. Знакомо?

Имя ударило в самое сердце, заставив его бешено заколотиться, вытесняя боль и страх одним-единственным, оглушительным вопросом: Он жив?

— Дмитрий? — голос срывается на высокую, истеричную ноту. — К-конечно! Он еще здесь? Пожалуйста, позвольте ему войти!

Забыв о боли, пытаюсь снова приподняться.

Врач несколько секунд молча смотрит на меня, взвешивая что-то.

— Только если вы обещаете лежать смирно, — строго говорит он. — Никаких лишних движений.

— Обещаю! — киваю так энергично, что боль снова ударяет в виски, но ей мне уже было на нее все равно.

Единственное, что имело значение сейчас — это увидеть его. Увидеть и понять, что этот кошмар не забрал его окончательно.

Глава 51

Дверь в палату открывается беззвучно, и в проеме возникает его высокая, знакомая до боли фигура. Сердце рвется вперед, к нему, с такой силой, что перехватывает дыхание. Щенячья, иррациональная радость топит, теплой волной смывая на мгновение всю боль и страх. Я готова расплакаться от одного его вида, живого, невредимого, стоящего здесь, в стерильной больничной тишине.

Но почти сразу же радость натыкается на что-то холодное и острое.

Он был… другим.

Тем же самым — те же черты лица, тот же цвет и разрез глаз, тот же силуэт, от которого замирало сердце. Но в его глазах, обычно таких жестких, уверенных, властных, теперь читается какая-то странная, отстраненная мягкость.

Или пустота?

— Привет, — говорит он тихо, едва тронув губы улыбкой. Она получилась напряженной, натянутой. Он подходит и неуверенно опускается на стул у койки, как будто боялся потревожить.

— Привет, — шепчу в ответ, сжимая пальцы под одеялом, борясь с диким желанием броситься к нему, прижаться, ощутить его тепло, убедиться, что это не мираж. Но что-то удерживает меня на месте — эта новая, ледяная стена в его взгляде.

— Извини, что мне пришлось представиться твоим парнем, — начинает о, — иначе бы меня не пустили и не позволили бы дежурить у твоей палаты.

Его слова кольнули в самое сердце тонкой, холодной иглой. «Пришлось представиться». Значит, все это время он считал себя лишь моим Господином? И уж точно не тем, чье имя было выжжено у меня в душе.

Но сейчас было не до обид. Главное — Дмитрий дышит, он говорит, он жив.

— Это ничего, — делаю слабую попытку улыбнуться, но губы не слушаются.

— И… твою маму я попросил своей охране сопроводить домой, — он произносит это как-то виновато, словно извиняясь за свое вмешательство. — Она выглядела очень измотанной. Это и неудивительно, после всего, что случилось… — останавливает себя на полуслове и поджимает губы. — Я обещал ей, что присмотрю за тобой.

В его словах была забота, но звучит она неестественно, как заученная роль. По спине бежит холодок. Боюсь задавать следующий вопрос, но должна была.

— Дим… а что с папой?

Он молчит. Долго. Не водя с меня синих глаз, в которых вижу неподдельное, глубокое