Смех Дмитрия звучит горько. — Ей не нравится то, что мы делаем, то, что я делаю. Оказывается, спасение твоей девушки из заложников действительно открывает ей глаза на то, с какой семьей она связалась.

Между нами повисает тишина. Я знаю выражение лица моего брата — такое же выражение было у него, когда умерла наша мать, как будто из него вырезали что-то важное.

— Она не слушала, когда я пытался объяснить, — продолжает Дмитрий, его голос становится тише. — Сказала, что не может быть с тем, кто забирает женщин против их воли, кто использует страх как деловую тактику. С такой логикой не поспоришь, верно?

— Это разумно? — Спрашиваю я. — Конечно, Игорь мог бы попытаться снова забрать ее. Использовать ее как рычаг давления.

Дмитрий медленно кивает. — Я думал об этом. Она согласилась на дополнительную охрану — наших людей, наблюдающих на расстоянии. Она не подпускает их близко, но, по крайней мере, я знаю, что она защищена.

— Дмитрий...

— Не надо. — Он резко обрывает Алексея. — Просто не надо. Я знал, что рано или поздно это произойдет. Такие женщины, как Наташа, не остаются с такими мужчинами, как мы. Они становятся умнее и убегают.

Такие женщины, как Наташа. Такие женщины, как Катарина. Умная, независимая, с моральными устоями, которые указывают в сторону от насилия и контроля.

— Может быть, ей просто нужно время, — предполагает Алексей, но даже он звучит неубедительно.

Дмитрий закрывает глаза, откидываясь на подушки. — Она смотрела на меня, как на монстра, Эрик. Как будто все, что мы разделили, ничего не значило из-за того, кто я есть, из-за того, кто мы все есть.

Вес его слов разносится по комнате. Я думаю о лице Катарины в ту последнюю ночь вместе, о том, как она прикасалась ко мне, словно запоминала каждую деталь. Неужели она тоже смотрела на монстра?

Между нами повисает молчание. Я хочу задать дюжину вопросов, которые не имею права задавать. Как она выглядела, когда уходила? Она что-нибудь говорила обо мне?

Вместо этого я проверяю капельницу Дмитрия и поправляю ему подушку.

— Перестань суетиться, — ворчит он. — Я в порядке.

— Пулевое ранение говорит об обратном.

— Это поверхностная рана.

— Раны на теле все еще могут заразиться, если не...

— Эрик. — Голос Дмитрия прерывает мой бред. — Она сделала свой выбор. Она пошла со своим отцом добровольно.

Мои руки все еще лежат на одеяле, которое я поправлял. — Я знаю.

Но знание этого не делает ситуацию легче.

Я отступаю от кровати Дмитрия, засовывая руки в карманы, чтобы больше ничего не поправлять. Старые привычки.

— Помнишь, когда ты вот так переживал из-за поцарапанных коленок? — Дмитрий усмехается, к нему возвращается часть его обычного обаяния, несмотря на бледность. — Ты практически сделал операцию на порезе от бумаги.

— Это потому, что Алексей продолжал делать прививки от столбняка и плакал как ребенок, — парирую я.

— Мне было семь! — Алексей протестует из своего угла. — И ты заставил меня думать, что я умру от ржавого гвоздя.

— Ты собирался умереть. Ты знаешь, у скольких людей сводит челюсть от...

— О Боже, началось, — стонет Дмитрий. — Начинается лекция по медицине.

Дверь открывается, и входит Николай, все еще в костюме после обмена, но с ослабленным галстуком. Он переводит взгляд с нас троих, отмечая повязки Дмитрия и наше удивительно легкое настроение.

— Как пациент?

— Требовательный, — отвечаю я прежде, чем Дмитрий успевает заговорить. — Хочет, чтобы его уже выписали.

— Мне нужно работать, — возражает Дмитрий. — Завтра заседание Совета директоров, нужно завершить три приобретения...

— У тебя дырка в плече, — мягко замечает Николай.

— Маленькое отверстие.

— Пулевое отверстие, — поправляю я.

Алексей отрывается от своего ноутбука. — Хочешь, я взломаю календарь правления? Перенесу все?

— Не смей, — предупреждает Дмитрий, но в этом нет настоящего жара.

Николай подходит к изножью кровати, скрещивая руки на груди. — Люди Игоря разбежались после стрельбы. Мы выслеживаем их, но он ушел в подполье.

— Скатертью дорога, — бормочет Алексей.

— А как насчет его деловых интересов? — Спрашивает Дмитрий, немедленно переключаясь в рабочий режим, несмотря на то, что его подстрелили менее шести часов назад.

— Мы обсудим это, когда у тебя перестанет течь кровь из-под бинтов, — твердо говорит Николай.

— У меня не идет кровь... — Дмитрий опускает взгляд на свое плечо, где на белой марле действительно появилось маленькое красное пятнышко. — Черт.

Я уже двигаюсь, проверяю повязку. — Ты потянул швы. Не двигайся.

— Все в порядке...

— Это нехорошо. Алексей, принеси мне свежую марлю из шкафа.

— Сделаю, — говорит он, тут же отбрасывая свой ноутбук.

Николай с интересом наблюдает за нашей рутиной. — Некоторые вещи никогда не меняются.

— Не двигайся, — бормочу я, осторожно снимая пропитанную кровью повязку с плеча Дмитрия.

Он шипит сквозь зубы. — Ты не можешь быть чуть помягче? Я ранен все-таки.

— Не мог бы ты быть чуть менее драматичным? Это царапина.

— Царапина, на которую потребовалось наложить двенадцать швов, — вмешивается Алексей, возвращаясь с медикаментами.

Я сосредотачиваюсь на очистке раны, но мои руки слегка дрожат.

— Эрик, — говорит Дмитрий. — Ты ведешь себя грубее, чем обычно.

Я замираю, понимая, что слишком сильно надавил на марлю. — Извини.

— Где твоя голова? — Спрашивает Николай со своего места у окна.

— Я концентрируюсь на уменьшении кровотечения, — вру я, протягивая руку за свежими бинтами.

— Пожалуйста, — усмехается Дмитрий. — Ты можешь зашить рану с завязанными глазами. Ты делал это раньше.

— Это была чрезвычайная ситуация...

— У тебя все чрезвычайная ситуация, — перебивает Алексей. — Помнишь, когда я получил пищевое отравление в том суши-баре? Ты практически поместил меня в карантин.

— Эти суши простояли три часа в летнюю жару, — возражаю я, приклеивая новую повязку. — Ты мог подхватить сальмонеллу, кишечную палочку...

— Видишь? Лекция по медицине, — усмехается Дмитрий. — Он ничего не может с собой поделать.

Николай хихикает. — Ты заставил его принимать антибиотики от похмелья.

— Профилактическая медицина — это...

— Параноик, — говорят все трое в унисон.

Я качаю головой, еще раз проверяя тугость повязки. Знакомый ритм их поддразниваний должен успокаивать, но мои мысли продолжают блуждать.

— Да, доктор, — говорит Дмитрий с преувеличенной серьезностью.

Алексей фыркает. — Ему нравится, когда мы его так называем.

— Я не...

— Ты буквально улыбнулся, — замечает Николай.

— Это была не улыбка. Это была… — Я замечаю, как слегка приподнимаются мои губы в отражении капельницы. — Заткнись.

Их смех наполняет медицинское крыло, но я не могу избавиться от чувства пустоты в груди.

Подшучивание продолжается вокруг меня, но слова сливаются с фоновым шумом. Мои руки двигаются автоматически, проверяя пульс Дмитрия, регулируя капельницу и фиксируя каждую деталь его выздоровления. Годы полевой медицинской подготовки в Спецназе сделали эти движения второй натурой — одним из немногих полезных