Все в его и моей внешности удивительным образом контрастировало: каштановые волосы и пепельные; теплая оливковая кожа и холодная бледная; искусственная вежливость и прирожденная напористость. Но имелось и кое-что общее: мы оба были циничны и оба видели ситуацию наперед. Мы осознавали, что тут ничего нельзя сделать. Только у него, в отличие от меня, не болело от этого сердце.

– Я расскажу тебе, как все пройдет, – пообещал он холодно, но без злобы. Я знала, что он этого не сделает.

17

Придя с работы, отец весь вечер молчал. В половине девятого он переоделся в брюки, светлую рубашку и пиджак, которые обычно носил на службы, и вышел из дома, не сказав никому ни слова. Джейн так разнервничалась, что пришлось напоить ее успокоительными. Я знала, что должна во что бы то ни стало попасть на собрание, но Джейн сидела на кухне, не давая ускользнуть. Поэтому я подсыпала ей в чай снотворное, которое не действовало почти двадцать минут, из-за чего я нервничала и злилась еще больше. В итоге она уснула в гостиной, куда я предусмотрительно перевела ее с кружкой чая. Молли рисовала в своей комнате. Днем мы договорились, что я уйду спасать папу (хотя очевидно, что я не могла его спасти) и что она должна сидеть в комнате и тихо заниматься своими делами. Она не ослушалась.

Я выскользнула из окна в туалете на первом этаже – это был единственный выход на задний двор. Через главный я пойти не рискнула. Оказавшись на улице, я почувствовала мелкий моросящий дождь. Путь от нашего дома до церкви составлял примерно двадцать минут средним шагом. Но я бежала сломя голову, боясь пропустить что-то важное, будто могла защитить отца.

Церковь Святого Евстафия в вечерних огнях выглядела невероятно красиво, но у меня не было времени любоваться видом. Подбежав к первому попавшемуся окну, я увидела притвор и едва виднеющийся за ним главный зал, заставленный скамьями. Обогнув здание, я заглянула в каждое окно – церковь была пуста.

Как выяснилось позже, собрание проводилось в небольшом здании, в лесу за церковью. Когда я набрела на него, дождь лил вовсю, но я не собиралась возвращаться домой. Одежда липла к телу, отчего я передвигалась неуклюже, хоть и довольно быстро.

Оказалось, что подойти к этому зданию, по форме напоминающему прямоугольную коробку от обуви, достаточно трудно. Ведь его окружали растения, крупные камни и небольшие провалы в земле, которые свет из окон почти не освещал. Углубившись в темноту, я почувствовала, как что-то полоснуло меня по ноге, но продолжала лезть к окну. Я поняла, что это именно то место, которое нужно – только оттуда слышались возгласы.

Прильнув к окну, первым делом я увидела отца, стоявшего на коленях на небольшом возвышении, и Патрика рядом. Он читал молитву, каждую строчку которой повторяли все присутствующие, кроме моего отца. Они сидели за длинными столами близко друг к другу, потому что зал был не слишком просторным. Реднер с отцом тоже сидели там.

Господи, соделай меня орудием Твоего мира:

Чтобы туда, где ненависть, я вносил любовь;

Туда, где оскорбление, я вносил прощение;

Туда, где разлад, я вносил единение;

Туда, где заблуждение, я вносил истину;

Туда, где сомнение, я вносил веру;

Туда, где отчаяние, я вносил надежду;

Туда, где тьма, я вносил Твой свет;

Туда, где печаль, я вносил радость.

О Владыка, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали,

Сколько того, чтобы я утешал;

Не столько того, чтобы меня понимали,

Сколько того, чтобы я понимал;

Не столько того, чтобы меня любили,

Сколько того, чтобы я любил.

Ибо отдавая, мы получаем;

Забывая о себе – находим;

Прощая – обретаем прощение;

Умирая – воскресаем к жизни вечной.

После молитвы Патрик строго произнес:

– Пока ты обвиняемый религиозного собрания, ты не можешь произносить молитву. Но скоро ты очистишься, получишь прощение и сможешь присоединиться к нам. – Патрик посмотрел в зал. С одного из ближайших мест встал коренастый мужчина, кажется, чуть старше моего отца, но я не могу сказать точно, так как плохо его видела. Я промокла насквозь. Глаза застилала вода.

Мужчина встал рядом с отцом.

– Я никогда не думал, что окажусь на этом месте. Вот уже сколько лет живу в Корке, а никогда не стоял перед всеми, – он помялся, – но этот человек, – он показал пальцем на отца, но не взглянул на него, – он прикоснулся к моей жене. Мы с ней в браке более пятнадцати лет. Ранее такого никогда не было.

– И чего же ты хочешь?

– Я хочу… хочу, чтобы его наказали, – сказал он неуверенно, но позже под пристальными взглядами остальных четко добавил: – Он должен понести наказание.

– Я помогал ей, черт бы вас побрал! – воскликнул отец.

– Роберт, ты не можешь говорить, – отметил Патрик спокойно.

– Я имею право объясниться, раз уж судят за такое по всей строгости.

– Не нужны нам твои объяснения! – восклицает кто-то из присутствующих, его поддерживают одобрительными возгласами.

– Это дело решенное, – заявляет муж «пострадавшей». – Есть с десяток свидетелей, которые видели, как ты прикасался к моей жене.

– Тогда они видели и то, что я сделал это, чтобы помочь ей.

Мужчина хотел ему ответить, но Патрик остановил его поднятием руки.

– Не нужно, Сэм. Не нужно. Очевидно же, что он не в себе.

Тот согласился, кивнув.

– В нем дьявол! – крикнули из глубины зала.

– Убить дьявола!

Патрик молчал, ожидая тишины.

– Что ж, я думаю, мы поступим следующим образом… – Он затих, глядя вдаль, а потом на Сэма.

– Забить его камнями!

– Привязать вверх ногами!

Одно предложение хуже другого.

– Пятнадцать раз. За каждый счастливый год, проведенный с твоей женой.

– Пятнадцать, – шепнул Сэм и весь затрясся, складывая руки для молитвы, – пятнадцать… – Он повторял это число лишь губами еще с минуту, словно молитву.

Что пятнадцать? Пятнадцать раз перекреститься? Пятнадцать раз предстать перед религиозным собранием? Что?

– Но для начала произнесем молитву о спасении души. Он должен избавиться от дьявола и исцелиться.

Патрик окинул присутствующих всевидящим взором и выдержал продолжительную паузу.

– Повторяй за мной, – сказал он отцу. – Господь Иисус, я признаю, что я – грешник…

Отец попытался освободиться от веревок, которыми связали руки, озлобленно прорычав.

– Его