P.S. Даже если он невиновен, попроси его признаться! Я никогда не был на собраниях, но отец с них возвращается сам не свой. Они творят там что-то страшное.

15. Флоренс Вёрстайл

После службы дома разразился скандал, ведь в церкви Джейн заметила, как все на нас смотрели. Но она не имела понятия, в чем дело. Отец никому из нас не рассказал. Вероятно, считал, что сможет пережить это в одиночку. Я обо всем знала заранее – привычка проверять почту у меня появилась еще в детстве, ведь все эти годы я отчаянно ждала письма от матери.

– О чем ты только думал? – шокированно поинтересовалась Джейн без злобы, скорее с пониманием, что за это грозит.

– Я увидел, что женщина упала, и хотел помочь. Разве это преступление? – отозвался отец. Он был обижен, но, как ни странно, спокоен, хотя тоже знал, что его ждало, – он уже присутствовал на собраниях. Правда, не в качестве обвиняемого.

– Ты можешь прикасаться к чужой жене, только если ты врач, а она твоя пациентка. Ты врач? – Она почти плакала. Речи не шло о злости или ревности, лишь о страхе. Что же ему будет? Я должна увидеть. Но на собрание я не попаду. Мне исполнилось восемнадцать, но там могли присутствовать только совершеннолетние мужчины, которым я, очевидно, не являюсь, хотя отец всегда говорил, что у меня по-мужски сильное рукопожатие.

– Нет, – ответил он. – Я человек. Что я должен был сделать?

– Позвать кого-нибудь. Других женщин или ее мужа, чтобы ей помогли подняться.

Он недовольно посмотрел на нее, будто она несла вздор. Это и был вздор. Но не она это придумала, она просто любила его. Именно в тот момент я поняла, что она любила его.

– Прекрати это! Я предстану перед собранием. Пусть пилят меня там. – Он со злостью швырнул полотенце на пол, а после, оперевшись на раковину, уставился в окно. Джейн подошла и тихо обняла его сзади.

– Прости, я просто очень за тебя переживаю, – прошептала она ему в спину. Рядом с ним она казалась слишком хрупкой.

Пару минут они стояли в тишине. Они оба все понимали.

– Не нужно. – Он высвободился и ушел наверх. Я едва успела спрятаться за лестницей.

16

В понедельник я не спешила на занятия. Я прокляла бы саму себя, если бы не попыталась заставить Реднера что-то сделать. Я выловила его перед химией возле столовой. Он был, как ни странно, без Дороти и направлялся в класс истории, судя по учебнику в руках. Я схватила его за рубашку и резко затянула в угол. Меня передернуло от того, как близко приходилось с ним находиться.

Я с силой толкнула его к стене. Он слегка опешил, но в целом не слишком удивился, пожалуй, ожидал подобного. Увидев меня, он прыснул от смеха. Его глаза стали другими. Бешеными.

– Не так рьяно, Вёрстайл, – попросил он, оскалившись, глядя на мою правую руку, держащую его за рубашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. – За домогательства в Корке жестоко наказывают, хотя ты, вероятно, знаешь.

– Да, мужчин, – подтвердила я, – но я не мужчина.

Еще одна лазейка. Мужчины не могут прикасаться к женщине, если не связаны с ней браком или кровными узами, но для нас никаких запретов не предусмотрено. Они не воспринимают женщин всерьез. Они не представляют, на что способна женщина в гневе.

Я схватила его сильнее и со злости мотнула так, что он ударился головой о стену и снова рассмеялся. В итоге он высоко поднял руки, словно полиция направила на него оружие. Очевидно, что он не собирался отвечать на мои выпады. В стенах школы это было бы слишком рискованно. Пришлось его отпустить.

– Чего ты хочешь? – спросил он, опуская руки.

– Завтра мой отец предстанет перед собранием. Он этого не заслужил. Он невиновен…

– Не сомневаюсь, но я ничего не могу сделать.

– Можешь! – шикнула я, оборачиваясь по сторонам. Все, кроме нас, уже разошлись по классам. – Твой отец в городском совете. Поговори с ним, объясни ситуацию и попроси все исправить. Пусть внесет в устав новую поправку. Хоть что-нибудь… Ты ведь можешь.

– Не могу. Потому что: а) он не станет слушать, б) даже если в порядке бреда и предположить, что станет, он ничего не сделает. Собрание существует с момента основания Корка. Чтобы вынести вопрос об упразднении хотя бы одного пункта, потребуются месяцы, если не годы. И это не гарантирует результата. А твой отец, как ты сама сказала, предстанет перед собранием завтра.

Не стану спорить, его слова имели смысл, но ему все же было плевать на моего отца, так же как и на меня. На все, что не касалось его. Попади он в такую ситуацию, и решение не заставило бы себя ждать.

– Неужто ты никогда не думал, как от такого отделаться? Ты тоже касаешься девушек, которые тебе не принадлежат.

– Нет. Я умею следовать правилам, – ответил он строго, будто обиделся, что я обвиняю его в неумелом сокрытии грехов.

– Ну, видимо, не слишком…

Он молчал, понимая, что я имею в виду ту фотографию.

– Ты не понимаешь, – вздохнул он, надавив пальцами на закрытые веки, а после внимательно взглянул на меня, – дело не в том, какие правила ты нарушаешь, а в том, кто это видит.

– И если никто не видит…

– …значит, ничего не было.

– Как же ты спишь по ночам?

– На пуховых перинах, пахнущих свежестью и чистотой.

– И ты не боишься бога, потому что в итоге он все простит?

Сузив бешеные глаза, он с минуту внимательно смотрел на меня, потом подался вперед, нагибаясь к моему уху. От его дыхания по шее побежали мурашки.

– Я не боюсь бога, потому что его не существует, – шепнул он тихо.

Я удивленно уставилась на него, так как не ожидала ничего подобного от кого-то вроде Брэндона. Точнее, не ожидала, что он признается в этом.

– Но… – я попыталась собраться с мыслями, – я вас видела. Я свидетель! Помоги мне или предстанешь перед советом следующим.

– Ты этого не сделаешь, – ответил он, уверенный в своей правоте.

– Почему ты так думаешь?

– Я тебе нужен. Как бы ты меня ни ненавидела, я тебе нужен, чтобы контролировать хотя бы школьный устав, потому что в глубине своей прагматичной озлобленной души ты понимаешь, что я не могу ничего сделать для твоего отца, даже если бы хотел.

С минуту мы стояли, молча глядя друг на друга. Он – в отчаянные зелено-желтые глаза, я – в уверенные черные. Он был выше меня почти на голову,