Она хмурится.

— Они не приедут?

Я качаю головой.

— Только если по какому-то чуду шторм не прекратится и весь снег не будет убран к утру.

Если честно, я испытываю облегчение. Дело не в том, что я не хочу, чтобы Кензи познакомилась с моими родителями. Просто они несут с собой много багажа, и после комментария моей мамы об Одри я знаю, что лучше, по крайней мере, для того этапа, на котором мы с Кензи находимся, а мы только начинаем, чтобы она с ними не встречалась.

Если у нас с Кензи все сложится надолго, у нас будет много времени, чтобы поговорить об Одри.

— Мне жаль. Ты, наверное, разочарован. Мы проделали весь этот путь.

Я делаю шаг к ней, свободно обнимая ее за талию.

— Не все так плохо. Это просто значит, что я буду с тобой все эти выходные.

Ее зрачки слегка расширяются, прежде чем я целую ее. Она подносит руку к моей груди и стонет, чувствуя мою обнаженную кожу. Жар ее ладони ощущается как раскаленное железо, но вместо того, чтобы отстраниться, я хочу, чтобы она прижала ее сильнее.

Я углубляю поцелуй, и мой член твердеет под полотенцем, грозя выскочить через прорезь. Я должен по крайней мере пытаться быть джентльменом, так какого черта я делаю? Одного резкого рывка за полотенце и одного дергания за ее трусики отделяет меня от того, чтобы вогнать себя в нее.

Я заставляю себя прекратить поцелуй и отстраниться, глядя на нее. Она так прекрасна, так открыта в своих чувствах и с таким теплым сердцем. Я могу точно понять, что она чувствует, когда смотрит на меня своими небесно-голубыми глазами. Именно так я и чувствую себя, когда она смотрит на меня так, как сейчас, словно луч солнца согревает мою кожу.

— Полагаю, у нас есть весь день. Почему бы мне не одеться, и мы можем пойти осмотреть остальную часть курорта? Звучит неплохо?

Она кивает.

— Конечно, если ты этого хочешь.

Я напряженно улыбаюсь, потому что нет, конечно же, я этого не хочу. Но я не буду играть с младшей сестрой Финна. Я должен быть уверен, прежде чем мы переспим, даже если я облажался в тот вечер у себя дома.

Я возвращаюсь в ванную и переодеваюсь в одежду, которую взял с собой, затем присоединяюсь к ней в спальне.

Кензи прислонилась к косяку большого окна рядом с камином, наблюдая за падающим снегом. Она не поворачивается ко мне, когда говорит.

— Эндрю, кто такая Одри? Я слышала, как твоя мама упомянула о ней, когда звонила.

Я замираю на месте в шоке и смотрю на нее. Я не ожидал этого. Совсем. И я никак не готов переживать самый трудный период моей жизни, когда я должен узнавать Кензи и наслаждаться временем с ней.

— Ты подслушивала? — я сразу же жалею о своем язвительном тоне, но имя Одри, вылетевшее из уст Кензи, кажется неправильным. Неважно, кто ее произносит. Упоминание Одри выводит меня из себя и заставляет чувствовать себя защищающимся, как идиот. Черт, как тот идиот, которым я был.

Она хмурится на меня.

— У тебя была включена громная связь, и я это услышала.

Мое лицо выдает разочарование. Мне нужно сопротивляться желанию наброситься на нее и вести себя как мудак только потому, что она хочет поговорить о чем-то, что, как я теперь ясно дал понять своей реакцией, является важным делом.

— Почему бы нам не пойти в бар, выпить по кружке, и я расскажу тебе о ней?

Моя грудь сжимается. С тех пор как я приехал в Америку, я ни с кем не обсуждал то, что произошло. Даже Финн не знает. Я не стремился привезти эти воспоминания сюда. На самом деле, я уехал из Лондона в значительной степени, чтобы убежать от них, но, полагаю, пытаясь убежать, я устал и позволил им нагнать меня.

Рациональная часть меня знает, что если я хочу, чтобы с Кензи все получилось, мне нужно быть открытым с ней, позволить ей понять, кто я и почему я такой, какой есть. Но быть настолько открытым с кем-то снова до чертиков пугает меня.

Я могу только надеяться, что моя интуиция права насчет Кензи, даже если она так ошиблась насчет Одри все те годы назад.

Мы устраиваемся за столиком в углу бара, у окна.

После того как официантка приносит нам по пинте, Кензи с ожиданием смотрит на меня.

Я подношу пинту к губам, надеясь на каплю жидкого мужества, чтобы начать.

— Одри была моей девушкой еще в университете.

Вот. Первое предложение произнесено, и вместо ожидаемого ощущения кинжала в сердце я чувствую, будто груз снимается с моей груди, словно я могу дышать немного легче, зная, что я собираюсь это сделать.

Кензи кивает мне, чтобы я продолжал.

— Мы начали встречаться на первом курсе университета и были практически неразлучны. У меня был свой план: быть первым в классе, чтобы поступить в хорошую юридическую школу. Она изучала английскую литературу и хотела стать учительницей. Мы оба были из богатых семей высшего класса, и я не хочу звучать самонадеянно или высокомерно, когда говорю это, но нас вроде как знали по всему кампусу как «ту самую» пару.

— Ты? Выглядеть самонадеянным? Никогда. — Кензи улыбается.

Нотка юмора в ее тоне расслабляет меня еще больше, и я продолжаю.

— Одри была первой девушкой, которую я когда-либо любил, и я влюбился сильно. Между нами все было легко. Мы практически никогда ни в чем не спорили, и по большей части мы были полностью совместимы. Так что… в декабре нашего выпускного года в университете я решил сделать ей предложение. Я думал, что это идеальное время года для такого события.

Рот Кензи приоткрывается, но она быстро приходит в себя, поднимая свою пинту и отпивая глоток.

— Это было экстравагантно. Я был так взволнован, что хотел, чтобы все, кто был в нашей жизни, стали свидетелями нашего радостного события. И я имею в виду всех — моих родителей, некоторых членов семьи, с которыми я наиболее близок, всех наших друзей, ее родителей. Я собрал всех под предлогом ужина в честь нашего выпуска. Забронировал место в самом шикарном ресторане Лондона, попросил мою мать дать мне бабушкино кольцо для предложения и приготовился к большому дню.

Как будто она чувствует, что это та