Конечно, не всё было гладко. Были трудные времена — особенно в первый год после переезда, когда они почти без языка (португальский учили по ночам, по приложениям, путая слова и впадая в отчаяние), без денег (сбережения таяли, как снег в Лиссабоне, которого не бывает) и с маленьким ребёнком на руках (Андрею тогда было полтора, и он плакал каждую ночь, требуя, чтобы его укачивали на руках, потому что зубы резались, и климат был непривычным, и вообще мир слишком большой и страшный). Лиза ловила себя на мысли, что хочет вернуться — не к Сергею, нет, а просто в Россию, где всё понятно, где есть Надя, друзья, привычные запахи. Но Макс держал её, как держат штурвал в бурю: крепко, уверенно, не давая сбиться с курса.

— Мы справимся, — говорил он. — У нас есть мы. Этого достаточно.

И они справились. Нашли этот дом — старую виллу в пригороде Кашкайша с апельсиновыми деревьями во дворе и видом на океан. Отремонтировали её своими руками (Макс красил стены, Лиза подбирала мебель на блошиных рынках, торгуясь за каждое евро). Открыли кафе — сначала оно называлось «Белый парус», но никто не запоминал, и тогда Зевс, который тогда ещё был жив, прилёг прямо на пороге в день открытия, и кто-то из гостей сказал: «Смотрите, хозяин кафе — собака». Так и закрепилось. Зевс проработал главным администратором почти три года — лежал у входа, вилял хвостом и принимал заказы на поглаживание живота. Когда он умер, Андрей плакал три дня, а Макс вырезал из дерева табличку: «Здесь жил лучший сотрудник месяца. Всегда. С любовью». Они повесили её над дверью, и теперь гости спрашивали, кто такой Зевс, и Лиза рассказывала им историю о собаке, которая свела её с мужчиной её мечты. Правдивую, но не до конца. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Сергей вышел на свободу через шесть лет — по УДО, за хорошее поведение. Лиза узнала об этом из новостей, которые случайно увидела в телефоне, листая ленту. Она сидела на кухне, пила утренний кофе, и вдруг на экране появилось знакомое лицо — постаревшее, с седыми висками, с глубокими морщинами, которые не были «смешинками», а были следами отсидки. В глазах Сергея не было ничего — ни злобы, ни раскаяния, ни даже пустоты. Было что-то другое — усталость человека, который понял, что время сильнее него.

Она не написала ему. Не позвонила. Не захотела. Ей было всё равно — не от жестокости, а от того, что эта страница была перевёрнута, заклеена, убрана в шкаф, где хранятся старые альбомы, которые никто никогда не открывает. Она знала, что Сергей живёт где-то в Подмосковье, что его бизнес не восстановился, что партнёры отвернулись, а друзей у него никогда не было. Знала, что он болен — что-то с сердцем, — но не интересовалась подробностями. Потому что интерес — это тоже связь, а она не хотела никакой связи. Ни с ним, ни с тем городом, ни с той жизнью.

Макс спросил тогда:

— Ты хочешь с ним встретиться? Поставить точку?

— Точка уже стоит, — ответила Лиза. — Мы её поставили, когда сели в самолёт до Лиссабона. Всё остальное — фантомные боли. Они пройдут.

Они прошли. Не сразу, но прошли.

Андрей подрос, пошёл в местную школу, выучил португальский быстрее родителей и теперь говорил на нём с акцентом кашкайшского рыбака — картавом, тягучем, смешном. Русский он тоже знал, но с ошибками: путал падежи, смешил Лизу фразами вроде «я пошёл кушать хлеб с море» и требовал, чтобы ему читали на ночь «Колобка» — единственную книгу, которую Лиза привезла из России. Она обещала купить ему «Винни-Пуха» на португальском, но всё как-то не было времени — кафе отнимало его почти всё. Вечером, когда последний гость уходил, а уборка заканчивалась, они втроём (и уже без Зевса, но с новой собакой — молодой золотистой ретривершей по кличке Аврора, которую Андрей выпросил на Рождество) садились на веранду, смотрели на звёзды и молчали. Потому что слова были не нужны.

— Мама, — спросил однажды Андрей, когда они сидели так, — а почему ты не носишь бриллианты? У всех мам в школе есть бриллианты. А у тебя нет.

Лиза посмотрела на свои руки — обветренные, с короткими ногтями, без колец, без браслетов, только дешёвые часы, которые она купила на рынке, потому что они были похожи на те, что носил её отец. Красивые? Нет. Настоящие? Да.

— Потому что, — ответила она, — бриллианты — это лёд, Андрей. А я хочу быть солнцем. Солнце не нуждается в бриллиантах. Оно само светит.

Андрей подумал, потом кивнул и побежал к Авроре, которая грызла его кроссовок. А Макс, который слышал этот разговор, подошёл к Лизе и прошептал:

— Ты для меня и солнце, и луна, и все бриллианты мира. Даже без орехового молока.

Она засмеялась, и смех её разлетелся по веранде, по апельсиновым деревьям, по всему этому маленькому раю, который они построили из ничего — из страха, из надежды, из упрямства и любви.

В ту ночь, когда они легли спать — окна были открыты, и океан шумел, убаюкивая, как в тот самый первый раз, когда Лиза услышала его вблизи и поняла, что хочет умереть под этот звук, потому что в нём было обещание вечности, — Лиза повернулась к Максу и сказала:

— Ты помнишь ту скамейку на Патриарших?

— Помню, — ответил он, не открывая глаз. — Зевс тогда нагадил под куст, и я делал вид, что это не я.

— Не про на это, — она легонько толкнула его в плечо. — Про то, что ты сказал: «Вы кажетесь голодной». Я тогда не поняла, что ты имеешь в виду. А теперь поняла.

— И что? — он открыл глаза, и в темноте они сверкнули по-кошачьи.

— Я была голодна по жизни, — сказала Лиза. — По любви. По себе настоящей. А ты накормил. Не хлебом единым. Собой. И этим вот… — она обвела рукой комнату, дом, ночь за окном, — всем.

Макс ничего не ответил. Он просто притянул её к себе и поцеловал — как тогда, на кухне в Петербурге, как в первый раз, — и Лизе показалось, что время остановилось. Что они