— И правильно, — кивнула Надя. — Сжигайте мосты. Только не забудьте нас пригласить на новоселье. Мы с Кларой приедем. С шампанским и архитектурным проектом вашей будущей веранды.

Они рассмеялись, и смех их разлетелся по двору, пугая голубей, которые спали на карнизе. Где-то внизу залаяла собака, и Лиза подумала о Зевсе, который дремал у Макса на коленях, пока тот работал за ноутбуком. Всё было правильно. Всё было хорошо. Но где-то глубоко, в том самом тёмном углу, который она никак не могла засветить, жил червячок сомнения: а заслуживает ли она такого счастья? После всего, что сделала? После того, как разрушила чужую жизнь (пусть и заслужившую разрушения)? Имеет ли она право быть счастливой, когда Сергей сидит в колонии, а его отец (она узнала это от бывшего партнёра, который случайно вышел на неё через блог) не пережил удара и слёг с инфарктом? Имеет ли она право любить, когда её любовь стала детонатором для стольких катастроф?

— Ты слишком много думаешь, — сказала Надя, гася сигарету. — Это вредно. Иди спать. Или не спи, но перестань себя грызть. Ты не богиня, чтобы отвечать за всех. Ты просто женщина, которая выбрала себя. Это не преступление.

Лиза кивнула, обняла подругу на прощание и вернулась в комнату. Макс уже спал — ноутбук лежал рядом, подсвечивая экраном потолок. Зевс, учуяв её, приоткрыл один глаз, вздохнул и снова закрыл. Лиза легла рядом, прижалась к тёплому боку Макса и закрыла глаза.

В ту ночь ей снилась не вода. Ей снилась земля — твёрдая, сухая, пахнущая полынью и солнцем. На этой земле стоял дом — белый, с синими ставнями, с верандой, увитой виноградом. На веранде сидели она и Макс — старые, седые, с морщинистыми лицами, и держались за руки. А рядом бегал ребёнок — мальчик лет пяти, с зелёными глазами и тёмными кудрями, и смеялся, и бросал мяч Зевсу, который почему-то не старел и был таким же рыжим и плюшевым, как в первый день. Лизе не хотелось просыпаться. Она знала, что это сон, но знала и другое: сны иногда сбываются. Если очень захотеть. И если очень повезти.

В сентябре они продали машину Лизы — ту самую, цвета «мокрый асфальт», подарок на пятилетие брака. Деньги положили в общую копилку на Португалию. Лиза не жалела — машина была чужой, как и всё, что дарил Сергей. Она не была её. Никогда не была.

— Может, купим что-нибудь попроще? — предложил Макс, когда они стояли в автосалоне и смотрели на подержанный «Фольксваген» цвета пожарной машины. — Этот рыжий мне нравится. Он похож на Зевса.

— Ты хочешь машину, похожую на собаку? — рассмеялась Лиза.

— А почему нет? — Макс пожал плечами. — У нас собака рыжая, машина рыжая — будет комплект.

Они купили этот «Фольксваген» — старенький, но ухоженный, с запахом ванили и пыли внутри, будто предыдущий владелец возил в нём пирожные. Лиза села за руль и почувствовала себя по-другому — не женой бизнесмена за рулём премиум-седана, а просто женщиной, которая едет за хлебом и может припарковаться где угодно, не боясь, что кто-то поцарапает дверцу. Свобода оказалась скрипучей, как старое кожаное сиденье, и пахла ванилью. И это было прекрасно.

В октябре Лиза узнала, что беременна.

Это случилось неожиданно — она не планировала, не предохранялась (они не думали о детях, зачем, если ещё не устроены, если ещё не в Португалии, если ещё не…), но тест показал две полоски. Яркие, чёткие, без намёка на сомнение. Лиза стояла в ванной, сжимая пластиковую палочку, и смотрела на своё отражение в зеркале. Оттуда на неё смотрела женщина с испуганными глазами и растерянной улыбкой.

«Он сказал, что хочет детей, — подумала она. — Сказал, что с тобой хочет всего. Но это было полгода назад. Может, он передумал?»

Она вышла из ванной, нашла Макса на кухне — он резал лук для супа и плакал, хотя не от горя, а от лука, и это было так смешно и так трогательно, что у Лизы перехватило дыхание.

— Макс, — сказала она. — У меня для тебя новость.

Он поднял голову, вытирая слёзы рукавом. Увидел её лицо — бледное, с расширенными зрачками — и выронил нож.

— Что случилось? — спросил он, вставая. — Сергей? Надя? Кто?

— Никто, — Лиза протянула ему тест. — Вот. Смотри.

Макс взял пластиковую палочку, посмотрел на две полоски, потом на неё, потом снова на полоски. Его лицо менялось — от непонимания к изумлению, от изумления к восторгу, от восторга к страху. Он сел на табурет, потому что ноги отказали ему служить.

— Ты беременна? — спросил он шёпотом.

— Кажется, да, — ответила Лиза, чувствуя, как внутри неё поднимается паника и счастье в равных пропорциях. — Это случилось. Само. Я не знаю, когда. Наверное, в августе, когда приезжала Надя. Помнишь ту ночь на балконе?

— Я помню все ночи, — сказал Макс, вставая и обнимая её так осторожно, будто она была сделана из стекла. — Но эта… эта была особенная. Ты пахла дымом и свободой. И я подумал тогда: «Если у нас будет ребёнок, пусть он будет похож на неё. На её улыбку. На её смех».

— А если будет похож на тебя? — спросила Лиза, уткнувшись носом в его плечо.

— Тоже неплохо, — сказал он. — Только волосы пусть будут твои. Светлые. Я люблю твои волосы.

Они стояли на кухне, среди луковых слёз и недорезанного лука, и плакали оба — от счастья, от страха, от невероятности всего происходящего. Зевс, почувствовав, что что-то не так, подошёл и лизнул их в ноги, а потом сел и задрал морду, ожидая объяснений. Но объяснений не было. Была только любовь — огромная, необъятная, готовая принять в себя ещё одну жизнь, маленькую, беззащитную, ещё не родившуюся.

Португалию пришлось отложить. Врачи сказали, что лететь на поздних сроках опасно, а на ранних — просто нежелательно, лучше переждать первый триместр. Лиза расстроилась — они так долго готовились, копили, мечтали. Но Макс утешил её:

— Португалия никуда не денется. А ребёнок родится только один раз. Давай сначала родим, потом уедем. У нас ещё будет море. И солнце. И кафе на берегу.

— Ты обещаешь? — спросила Лиза.

— Обещаю, — ответил он, и это было его любимое слово.

Они поженились в ноябре — через год после того, как встретились в лобби-баре. Свадьба была скромной: они, Надя с Кларой, Зевс в бабочке, которую Макс купил в зоомагазине для собак, и регистратор в ЗАГСе на Петроградской, которая смотрела