— Не нужно меня никуда везти, — медленно дышит Ника. — Тихо, мой маленький, тихо, — Ника гладит живот и тихо шепчет. — Всё хорошо. Я не буду нервничать, обещаю, — добавляет она, а я смотрю, как у неё с одной стороны через полупрозрачную ткань выпирает уголком кожа живота.

Рука сама тянется к Дикой. Я кладу её на охренительно твёрдый живот и сразу же получаю удар по руке.

— Охренеть, — выдыхаю я.

— Убери руку, — хрипит Дикая. — Чернобор!

— О нет, — выдыхаю я. — Я больше ничего не уберу. Ты моя, Дикая, — говорю уверенно, поднимаю на неё взгляд и скидываю шляпу, отбрасывая ту назад, очки уходят туда же. — Ты моя! Снаружи и внутри.

— Ты ошибаешься, Чернобор, — отвечает она. Голос дрожит, на глазах слёзы. — Ты сам выбрал путь. Ты сам решил, что можно поиграть. Я тоже поиграла. Каждый получил, что заслужил.

— И где же твоя холодная, даже ледяная броня, Дикая? — склоняюсь к ней ближе, не сводя взгляда с лица. — Где уверенность в голосе? Почему я тебе не верю?

— Убрал от меня руки и проваливай, — всхлипнула Ника, а у меня снова сердце удар пропустило, потому что получил ещё один в ладонь. Ника машинально накрыла мою руку.

— Так ты меня держишь, не я, — выдохнул ей в губы, наслаждаясь её запахам.

Сходя с ума и теряя последние остатки самообладания от неё.

— Уходи, — прошептала Дикая зажмуриваясь. — Просто исчезни. Зачем ты вообще появился в моей жизни?

— Я урод, Дикая, — начал говорить, чего даже не собирался. — Мудак, козёл, сволочь, ну и дальше по списку. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Хочешь, я башку себе прострелю ради тебя? Скажи мне, — смотрю на неё на полном серьёзе, а в этих, самых желанных, глазах страх.

Хочу услышать её голос. Хочу, чтобы она сама выбрала. Я не смог без неё. Бухал, дрался, строил всех и каждого, чуть не грохнул Камневых, Стальнова, снова всех, блядь. Я даже ездил к шлюхам. Смотрел на них, и ни на одну не встал.

— Скажи! — давлю я, сам понимая, что если снова погонит, то кто-то умрёт.

Глава 24

Мне тяжело дышать. Я думала, что уже переболела, но нет. Нет! А ещё мой маленький защитник, который должен помогать, наоборот, взбунтовался и отвечает на каждое прикосновение Давида, заставляя давиться слезами.

— Скажи, — Чернобор уже не рычит, выдыхает мне в губы.

Проводит горячими пальцами по щекам, оставляя невидимые ожоги. И мне бы ударить его, крикнуть, чтобы руки убрал, чтобы проваливал, но язык прирос к нёбу и не шевелится.

— Дикая, как ты пахнешь, — стонет Давид и проходится носом по щеке, опускаясь к шее. — Ты с ума сводишь. Скажи мне, что тебя никто не касался, — просит.

Боже, у меня явно слуховая галлюцинация. Чернобор — и просит?

— Давид, отпусти меня, — голос севший, но я всё же справляюсь с собой.

— Нет, — вроде и не повышает голоса, но твёрдо отвечает Давид.

— А если я переспала со всем городком? Что ты будешь делать? — задаю жестокие вопросы, но так мелочно хочу сделать больно ему, что не контролирую себя.

— Нет, — всё так же отвечает Чернобор. — И это не потому, что я такой невъебенный, — Давид берёт моё лицо в ладони, внимательно заглядывая в глаза. — А потому что это ты.

— Что за громкие слова, Чернобор? — стараюсь говорить дерзко, но голос снова подводит.

— Давай по-другому начнём, — он будто специально игнорирует мои слова. — Что ты хочешь услышать от меня? Скажи мне, Ника. Скажи, и я всё сделаю.

— Я уже сказала, но ты не слышишь, — отвечаю я зажмуриваясь.

— Я эгоист и собственник, Дикая. Я тебя к себе верёвками привяжу, но больше не отпущу, — отвечает уверенно Давид.

— Ну кто бы сомневался, — тихо говорю я.

А дальше только горячие губы, жадные, ненасытные и до мурашек желанные.

Я так скучала! Боже, как я скучала. Но я ему этого не скажу. Не дождётся. Ведь в какой-то момент я убедила себя, что он не найдёт, не приедет, а значит, просто забыл.

Такие, как Чернобор, не умеют любить. Они только пользуются, трахают, хорошо и качественно, нужно сказать, но не любят.

А я, оказывается, очень хочу любви. Такой, какую я начала чувствовать тогда, лёжа в его объятиях зимней ночью и тая.

— Дикая моя, — прорычал в губы Чернобор, а потом двумя ладонями накрыл живот, и снова эта реакция малыша. — Скажи мне, что он мой. Скажи, — Давид глаз не сводит с живота, аккуратно поглаживая пальцами.

Смотрю на него и снова хочу всё назло сказать, но от этого зла хуже будет всем.

— Я есть хочу, — говорю вообще полный бред, но не вру.

— Что ты хочешь? — Давид поднимает на меня глаза, явно не улавливая смысла моих слов.

— Есть, кушать, жрать, — перечисляю я. — Как-то так.

Давид перетягивается через меня, касается мимолетно губами щеки, достаёт ремень безопасности, пристёгивает меня и заводит машину.

Я наблюдаю за всем этим и вообще не понимаю его. Где вот это всё холодное безразличие? Где тот Чернобор, что остался в моих воспоминаниях? Я такого не знаю. Я даже не представляю, как относиться.

— Говори, куда ехать, — Давид соображает спустя минуту молчания.

— О нет, — хмыкаю я. — К себе я тебя не повезу, ты мне там точно не нужен.

— А кто нужен, Дикая? — Чернобор поворачивает на меня чернеющий взгляд. — Другого не будет. Никого и никогда.

— Поздно ты сообразил, — нервный смешок сам срывается с губ. — У меня уже есть тот, кого я буду любить всегда. И только он занимает главное место в моей жизни.

Ноздри Давида расширяются, взгляд становится сумасшедшим, скулы напряжены так, что лицо выглядит как неживое.

А мне так смешно становится. Смотрю на него прямо, накрываю руками живот и поглаживаю. Растягиваю губы, надеюсь, в довольной улыбке, а вот Чернобор начинает соображать, в чём дело.

Ох, сынок, я надеюсь, ты будешь не такой тугодум, как твой папаша.

— Дикая, либо ты говоришь, куда тебя везти, либо мы едем прямиком в аэропорт, — уверенно заявляет Давид выдыхая.

Через полчаса мы с Чернобором сидим на веранде мадам По и едим вкусный суп. Мадам По, конечно, не нравится Давид. Она уже пару месяцев усердно сватала меня своему племяннику, но нет.

Мы не разговариваем особо, но я и не хочу разговоров. Давид сидит рядом, поправляет подушку под спиной, пододвигает тарелку, спрашивает, как я себя чувствую, но с каждым действием этого брутального мужика, который сейчас вообще не похож на себя, мне становится