Он был зол на меня.

— В этом все дело, Нина. Ты во мне кого видишь? Мужчину? Или старика? Деда, да?

— Сложно не видеть в тебе деда… Когда у нас двое внуков и борода, как у крестьянина…

— Плевать! — перебивает. — Разве этим все ограничивается?

— Тебе скоро пятьдесят, ты…

— Я еще полон сил и энергии, но ты… Ты, Нина, вздыхаешь, как бабушка, охаешь, ахаешь… — кривит губы. — Туфли свои видела? Старушечьи!

Охренеть.

Знает же, что у меня нога после сложного перелома стопы!

Да, все ноет, проклятая… Но у кого кости после таких переломов не ноют? Когда я ходила в больницу на перевязку, со мной одна девочка ходила, тридцати лет… Слышал бы Захар, как она кряхтела и стонала: так и девяностолетние старушки не кряхтят! Так что кое-кому стоит придержать язык за зубами.

— Отстань. Со своими глупостями. Не просох после праздника, наверное, галюнов поймал. Все ваша чача… — продолжаю я, переключившись на стебли роз, которые я решила подрезать ножницами и убрать лишнее.

Не верю. Не хочу верить, что это правда.

Что здесь может быть правдой?

Быть брошенной после двадцапятилетней годовщины? Разве такое бывает?

— Брось ты это гнилье третьесортное! — рявкает над ухом муж и дергает меня к себе, развернув. — На меня посмотри! Ну же…

— Что я в тебе не видела? — дернула плечом.

Однако рука Захара продолжила лежать там же.

— Пойдем. Поговорим…

Я понимаю, что это не предложение. Это озвученный факт: мы пойдем и поговорим! Потому что муж тащит меня с упорством буйвола.

— Сядь.

— Собаке так командуй, а не мне! — огрызаюсь я, растерев плечо.

Ноет.

— Не перечь мне… Сейчас мы успокоимся и все обсудим.

Мы в гостиной. Светлая, просторная, здесь любят собираться наши дети, здесь любят играть наши внуки…

Захар двигат кресло по полу, вплотную к моему, напротив.

Минуту или около того мы просто молчим, блуждая взглядами по лицам друг друга.

Не хочу ничего знать.

Это абсурд какой-то!

Отпраздновав двадцать пять лет вместе, муж решил меня… бросить?!

— Итак. Дети выросли. Сын, дочь… Они уже сами стали родителями. Дочка, правда, рановато замуж выскочила, но зять у нас парень неплохой, серьезно настроен. Поэтому я за нее спокоен. Мы выполнили свое предназначение, реализовали себя, как родители. Теперь вот… С внуками нянчиться будем. Так?

— Так. Только… — начинаю я, но муж рубит воздух взмахом ладони.

Словно кромсает его на огромные куски.

— Тихо. Я говорю. Не перебивай. Мы жили душа в душу, прошли через многое. И вот… мы достигли потолка. Потолка наших отношений. Выше головы не прыгнешь. Поэтому, отдав должное годам, которые ты была рядом со мной…

— То есть, отпраздновав годовщину…

— Да. Я подарил тебе машину, которую ты всегда хотела. Мы шли рука об руку, и я думаю, достигли финиша. Как мужчина и женщина. Ты же не будешь отрицать, что у нас давно… остыло притяжение, — заявляет он.

Сидит, весь такой серьезный и уверенный в себе мужик, широко расставив ноги.

Тестостерон с сединой из него так и прет.

Еще он разгневан. Словно злится, что ему приходится объяснять мне прописные истины.

— Я не хочу это обсуждать.

— Так всегда, — качает головой. — Не хочешь принимать участие, не хочешь вот так, сяк… Не хочешь рискнуть или дать выход эмоциям. Это неприлично, то непристойно. Другое — не по возрасту! — передразнивает меня, прижав пальцы к губам, скопировал мой жест. — Тупик, Нина. Я не хочу и никогда не хотел делать тебе больно. Поэтому говорю, как есть. Уважая при этом тебя, как спутницу, подарившую мне немало приятных моментов. Но все в прошлом. В далеком, мать его, прошлом… Давай ставить точку.

— Я так понимаю… Эта тирада была сказана не просто так, но с намеком? — уточняю. — Я — твоя точка, но есть и… некое многоточие? Есть…

Я не решаюсь произнести это слово, за меня его говорит муж.

— Другая. У меня есть. Другая. Вот…

Муж не просто произнес эти слова.

Он подкрепляет их действиями, показывает фото юной девицы, которая позирует у окна.

Тонкая, юная брюнетка, с высокой сочной грудью.

Я тоже была такой когда-то: и могла сфотографироваться, игриво оставшись лишь в одной его рубашке, когда тугие соски натягивают полупрозрачную ткань. Ему нравилось видеть на мне свою одежду.

Рубашка, футболка — все летело прочь.

С особой жестокостью и страстным запалом с меня слетали его треники… Да, вот такой нюанс. Стоило мне натянуть на свой зад его спортивки, которые обтягивали зад, все… Это означало одно: можно не бежать, мне не уйти. Но я все равно игриво убегала, дразня и зная, что он меня догонит, сдерет с задницы свои штаны хорошенько отымеет, так, что на ногах невозможно держаться…

Невольно задаюсь вопросом: эта девица тоже… щеголяет в его исподнем или только рубашками ограничивается?

Рубашка-то на ней — его.

Мной купленная, между прочим!

Так и захотелось треснуть наглой шлендре по рукам и губам: ты сначала мужчину научи стильно одеваться, а потом рубашки его носи!

Научи быть таким, какой он сейчас. Это было сложно. В особенности, учитывая презрение Захара к формальностям и стилю.

Сколько я с ним воевала…

Это сейчас он десять раз подумает, какую рубашку выбрать под брюки, а раньше мог схватить первую попавшуюся и отправиться даже мятым!

Муж смотрит на фото. Я замечаю, как расширяется зрачки его глаз и учащается дыхание.

Он любуется.

Ею.

Не мной.

— Моя последняя любовь.

Даже голос Захара звучит иначе.

Вибрирует низкими интонациями, которых в его голосе я давно не слышала!

Все понимаю.

Все-все…

Но отказываюсь в это поверить.

Не хочу быть той, которую бросили после двадцать пятой годовщины свадьбы…

Я все еще думаю, что он шутит так…

Последняя любовь? Прям… ЛЮБОВЬ?!

Какая ЛЮБОВЬ?!

Он же… дедом стал!

Какая… еще… любовь?!

— А я?

— А ты, Нина… За эти годы жизни мне как друг, бесполое существо… Так, что, одобряешь мой выбор? — интересуется он.

Мое сознание делает кувырок, летит куда-то стремительно вниз, пробивая дно.

Кажется, так говорят: думала, достигла дна, но снизу постучали.

У меня сейчас чувство, что по моей голове стучат: тук-тук-тук.

Стучат и беспокойно скребутся, пытаясь пробраться внутрь его слова.

Неверные, злые, противные.

Неправильные.

Нет-нет.

Я поднимаюсь и иду прочь, пошатываясь.

Не заботясь о красоте походки. Может быть, как уточка переваливаюсь с ноги на ногу?

О, его молодуха, наверное, вспархивает феечкой без опоры, а я всегда сначала ставлю ладонь на подлокотник и только потом вытаскиваю свое тело из кресло. Тело,