— Он обжалует?

— Обязательно попытается. Но шансов мало. Решение обоснованное. А теперь поедем отмечать? Хотя бы кофе.

Я покачала головой. Мне не хотелось ни отмечать, ни разговаривать. Хотелось тишины и одиночества, чтобы это осознать.

— Спасибо, Катя. Я поеду домой.

В такси я смотрела на мелькающие улицы и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Пустота. Лишь когда я поднялась в свою — теперь точно свою — квартиру и закрыла дверь, ко мне стало что-то возвращаться. Я обошла комнаты. Его кабинет, где стоял его стол. Гардероб, где висели его костюмы. Полку в ванной с его бритвой.

У меня было десять дней. Десять дней, чтобы вынести отсюда его физическое присутствие. Не память, нет. Но вещи. Следы.

Я начала с малого. Со стола в кабинете. Сложила в картонную коробку его бумаги, папки с надписями «Работа», сувенирную ручку, блокнот. Потом открыла гардероб. Запах. Все тот же. Я стала снимать вещи с вешалок, складывать стопками на кровати в гостевой комнате. Костюмы, рубашки, джинсы. Десятки носков, аккуратно свернутых. Это заняло несколько часов. Когда все было сложено, я села на пол посреди комнаты, окруженная стопками его одежды, и наконец заплакала. Не рыдала, как раньше. Плакала тихо, почти беззвучно, от усталости и от этого странного ощущения окончательности. Я хоронила не человека. Я хоронила иллюзию. И свой прежний дом.

Через два дня он прислал сообщение: «За вещами приеду в субботу, в 12. Будь дома».

В субботу ровно в двенадцать раздался звонок. С ним был его младший брат, угрюмый парень, и грузчик с тележкой. Я открыла дверь и отошла в сторону.

— Войдите. Все сложено в гостевой.

Он молча прошел по квартире, его взгляд скользнул по стенам, по детским рисункам на холодильнике, по мне. Он выглядел постаревшим и раздраженным.

— Это всё? — кивнул он на коробки и стопки.

— Всё, что смогла найти. Если что-то забыла — скажите, вышлю.

Он фыркнул и начал грузить коробки брату и грузчику. Процесс занял минут сорок. Детей я на это время отправила в кино с Мариной.

Когда выносили последнюю коробку с его спортинвентарем, он остановился в дверном проеме.

— Довольна? — бросил он.

Я смотрела на него, на этого чужого, озлобленного человека в дверях моего дома.

— Нет. Я не довольна. Я просто выживаю. Как и ты.

— Ты разрушила все, — сказал он тихо, с ненавистью.

— Ты начал. Я закончила.

Он развернулся и ушел. Я закрыла дверь, повернула ключ, защелкнула цепочку, которой никогда раньше не пользовалась. Потом обошла пустую гостевую комнату. Там остался только запах. И пустота.

Я открыла все окна настежь, несмотря на прохладу. Пусть выветривается. Потом пошла на кухню, поставила чайник и позвонила детям.

— Все в порядке, — сказала я Марине. — Привозите их домой.

Домой. Теперь это слово звучало по-новому. Не «наш дом». Просто — дом. Мой. Наши с детьми. С пустой комнатой, которую можно будет превратить во что угодно. В игровую. В кабинет. В комнату для гостей. В символ нового начала.

Победа не пахла тортом и шампанским. Она пахла сквозняком, выдувающим чужой запах, и паром от чашки свежезаваренного чая. И тишиной. Не зловещей, а просто тишиной. В которой впервые за долгие недели можно было услышать собственное дыхание и понять: первый, самый страшный рубеж пройден. Впереди — целая жизнь. И она, пусть пугающая, была теперь моей.

Глава 10

Тишина оказалась громкой. Она гудела в ушах, заполняя пространство, освобожденное от его шагов, его голоса, хлопанья дверью его кабинета. Первые два дня я ходила по квартире, наступая на половицы, которые больше не скрипели под двойным весом, и прислушивалась к этому гулу. Это была не мирная тишина. Это была тишина ожидания — чего-то, что должно было случиться, обрушиться, позвонить.

Но звонки были только от Кати — с вопросами по исполнительным листам, и от Марины — с предложениями приехать и «посидеть как раньше». «Как раньше» не получалось. Я была другим человеком в другом мире.

На третий день пустота в гостевой комнате начала меня угнетать. Я зашла туда с веником и тряпкой, чтобы вытереть пыль с полок, и замерла посреди комнаты. Комната смотрела на меня выпученным, пустым глазом. Я представила, как здесь могла бы быть мастерская. Или кабинет. Место для себя. Но идея казалась нелепой и пугающей. Для кабинета нужны силы, идеи, энергия. А у меня был только ресурс — вставать утром, кормить детей, идти на работу, делать вид, что я цельная.

Я закрыла дверь в гостную. Решила, что это будет склад. Склад старых вещей и новых мыслей. Пока.

Работа перестала быть спасением. Она стала полем боя, где я отбивалась на два фронта. Внешний — проекты, клиенты, дедлайны. И внутренний — взгляды коллег. Новости разлетаются быстро. Все знали. Про развод, про суд, про то, что он съехал. Взгляды были разными: любопытными, сочувствующими, а у кого-то и злорадными. Аня из соседнего кабинета как-то проронила:

— Ну что, Даш, теперь свободная птица. Молодец, что не стала терпеть. Мой-то тоже гулял, да я закрыла глаза, а теперь он мне как наказание — и дома вечно ноет, и на стороне уже не надо, зажирел.

Я улыбалась напряженной улыбкой и думала, что это «молодец» звучало как приговор. Молодец, что разрушила семью. Молодец, что теперь одна. Молодец, что стала главной темой для перекуров.

Игорь Сергеевич вызывал меня раз в неделю — формально, для обсуждения проектов, но я видела в его глазах вопрос: тихо? Не тихо. Но новых звонков от Рустама не было. Были другие. Из банка. По ипотеке.

Совместная собственность. Ипотека. Теперь я платила ее одна. Вернее, должна была платить. Первый платеж после решения суда подходил как стена. Моя зарплата минус алименты, которые Рустам перечислял с задержкой в неделю и без копейки сверх положенного, минус коммуналка, сады, еда, бензин — и эта сумма становилась неподъемной. Я сидела ночью с калькулятором и листами таблиц, и цифры сливались в красное месиво долга.

— Нужно или больше зарабатывать, или продавать, — констатировала Марина, глядя на мои расчеты. — Но продать ты не можешь, пока он не согласится. А он не согласится. Это его способ мстить — держать тебя на финансовом крючке.