— Ребята, мне нужно с вами поговорить серьезно, — начала я, обнимая каждого за плечи. — Взрослые иногда принимают тяжелые решения. И одно такое решение приняли я и папа. Мы больше не сможем жить вместе. Мы расстаемся. Будем жить в разных домах.

Тишина повисла густая, звонкая. Мишка сразу напрягся, его тело стало твердым под моей ладонью. Егорка перестал жевать печенье, смотрел на меня круглыми глазами.

— Это навсегда? — тихо спросил Мишка.

— Да, сынок. Навсегда.

— Но почему⁈ — его голос сорвался на крик, он вырвался из-под моей руки, вскочил. — Из-за той тети? Из-за Леры? Это она во всем виновата!

Сердце упало. Он не только слышал, он все сложил воедино и нашел виноватого. Проще обвинить незнакомку, чем родного отца.

— Нет, Миш. Не только из-за нее. Папа принял свое решение. И я приняла свое. Иногда так бывает — люди перестают быть парой, но они навсегда остаются мамой и папой для своих детей. Так будет и у нас. Папа будет жить в другом месте, но он будет вас любить, встречаться с вами, помогать вам.

Егорка молча смотрел на меня, и вдруг по его щеке покатилась крупная, блестящая слеза.

— Ты уйдешь? — прошептал он.

— Нет! — обняла я его крепко, прижимая к себе. — Нет, солнышко, я никуда не уйду. Я всегда буду с тобой. Мы с вами остаемся здесь. А папа будет приходить в гости. И вы будете ездить к нему. У вас будет два дома. Понимаете?

— Не хочу два дома! — крикнул Мишка, и в его глазах стояли уже не слезы, а ярость, точная копия той, что я видела у его отца. — Хочу один! Как было! Ты все испортила! Из-за тебя он ушел!

Его слова ударили с неожиданной, чудовищной силой. Казалось, все внутренности вывернуло наизнанку. Я задохнулась от боли, но нельзя было сломаться. Не сейчас.

— Миша, я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право злиться. Злись. Но это не моя вина. Это решение нас обоих. И папа не «ушел». Он просто будет жить отдельно. Он тебя не бросает.

— Бросает! — он затопал ногой. — Он теперь с ней! С этой дурылей! Он нам купил вон тот конструктор? Нет! Он ей, наверное, духи покупает!

Он выкрикивал все, что копилось в нем эти дни: обрывки услышанных ссор, свои детские догадки, боль. Егорка, испугавшись его крика, разрыдался в полную силу, захлебываясь. Я держала младшего, пытаясь успокоить, и смотрела на старшего, который стоял, сжав кулаки, весь красный от гнева и отчаяния.

В этот момент я возненавидела Рустама такой чистой, беспощадной ненавистью, что стало страшно. Не за себя. За них. Он своим предательством не только разрушил мой мир. Он бросил в эти маленькие души камень, и теперь они бились в истерике, не понимая, как справиться с этой болью.

Я отпустила Егорку, встала и подошла к Мишке. Он отпрянул.

— Не подходи!

— Миша, — сказала я тихо, но так, чтобы было слышно сквозь рыдания Егора. — Я не враг. Я твоя мама. И я тоже боюсь. И мне тоже очень больно. Но мы с тобой — команда. Мы с Егоркой — команда. И мы справимся. Я обещаю. Мы будем жить, ходить в школу, в кино, смеяться. Будет трудно, но будет. А папа… Папа будет твоим папой, как и был. Он будет звонить, приезжать. Вы будете играть в футбол, как раньше.

Он смотрел на меня, и гнев в его глазах постепенно сменялся растерянностью и той вселенской детской грустью, от которой нет защиты. Он вдруг повалился на меня, обнял за талию и разрыдался — горько, по-взрослому, с надрывом. Я опустилась на колени, обняла обоих, и мы сидели, трое, посреди солнечной субботней гостиной, и плакали. Плакали об одном, но каждый — о своем.

Этот шторм длился минут двадцать. Потом слезы иссякли, сменившись изнеможением. Мы умылись, допили остывшее какао. Воцарилась тихая, опустошенная тишина.

— А когда мы его увидим? — спросил Мишка, уже без вызова, просто устало.

— В следующую субботу. Он должен был подтвердить, но… думаю, он приедет.

— А она будет там?

— Нет. Только папа. Я прослежу за этим.

В эту субботу Рустам, как и обещал детям, приехал. Ровно в десять утра прозвенел домофон. Я открыла дверь. Он стоял на площадке, одетый не по-домашнему, в дорогой куртке и новых кроссовках, с огромным пакетом из детского магазина в руках. Лицо было напряженным.

— Они готовы? — спросил он, не здороваясь.

— Да. Заходи.

Дети высыпали в прихожую. Егорка сразу бросился к нему, обнял за ноги. Мишка стоял в стороне, с недоверчивым, изучающим взглядом.

— Пап, а что в пакете? — просиял Егор.

— Подарки. Но откроем потом. Поехали, я вас в развлекательный центр отвезу, на аттракционы, а потом поедим пиццы.

Мишка молча надевал кроссовки. Я наклонилась, чтобы поправить ему шнурки.

— Мам, а ты с нами? — спросил он вдруг, глядя на меня снизу вверх.

— Нет, это ваше время с папой. Я буду дома.

Он кивнул, но в его взгляде читалось разочарование. Ему нужен был мост между двумя мирами, а я его убрала. Но это было необходимо. Им нужно было учиться быть с отцом без меня как буфера.

— Вернетесь к семи, — сказала я Рустаму, уже стоя в дверях. — И, пожалуйста, без сладкого перед ужином.

Он кивнул, не глядя на меня, и повел детей к лифту. Егорка тащил тот самый пакет, такой большой, что он волочился по полу.

Дверь закрылась. Тишина в квартире стала абсолютной и гнетущей. Я обошла пустые комнаты, прибрала разбросанные игрушки, но не могла унять тревогу. Как он с ними? Что говорит? Будет ли злить Мишку? Будет ли обещать, что все наладится?

Чтобы не сойти с ума, я села за ноутбук. Открыла вакансии. Мысль об увольнении, пусть и отодвинутая после разговора с Игорем Сергеевичем, не давала покоя. Нужно было искать запасные варианты. Просматривая сайты, я наткнулась на объявление о наборе дизайнеров в небольшое, но перспективное digital-агентство. У них был тестовый проект — разработать концепцию лендинга за три дня. Оплата символическая, но в случае успеха — рассмотрение кандидатуры