А теперь… теперь всё снова превращалось в беду.

Я смотрела на дядюшку Турсуна и видела, как у него на лице проступила усталость человека, который слишком многое повидал, слишком много раз вытаскивал людей из беды и каждый раз знал: беда возвращается всегда.

— Алия, — повторил он тихо, — не спорь со мной. Не сейчас.

Я попыталась вдохнуть и почувствовала, как воздух застревает в груди.

— Я не могу… — вырвалось у меня. — Фархат… он же… тут его дом…

— Именно поэтому вы должны уйти первыми, — отрезал Турсун. Голос не стал громче, но в нём появилось железо. — Потому что если Нияз Караев придёт сюда, он уже уйдёт не один. Поняла?

Я кивнула, не уверенная, что понимаю. Но тело уже понимало. Тело реагировало быстрее разума: холод в пальцах, дрожь в коленях, ощущение, что земля под ногами стала скользкой.

— Пока вход ему закрыт, — продолжил Турсун. — Я людям сказал. Мужчины на месте. Бдят. Но это пацха. Не крепость. Рано или поздно он войдёт. Нельзя этого допустить. Вы должны уехать. Сегодня же.

Слово «сегодня» ударило как плеть.

— В Москву? — переспросила я, и язык едва повернулся.

— В Москву, — подтвердил он. — Там ты растворишься. Там у тебя будет время. Время думать. Время найти выход. Время спрятать сына.

Спрятать.

Опять.

Шесть лет назад я тоже уходила, ничего не имея, кроме страха и боли. Каждый шаг был будто по стеклу. А я думала, что не выживу.

И всё же выжила.

Значит, выживу снова.

— Хорошо, — сказала я, хотя голос и звучал совершенно чужим. — Что мне делать?

Дядюшка Турсун быстро перечислил, словно человек, который уже просчитал всё заранее.

— Бери документы. Ребёнка. Самое необходимое. Никаких чемоданов. Никаких лишних вещей. Ты не в отпуск собираешься, — он задержал взгляд, помолчал секунду. — И не смотри назад.

Меня как ножом резануло.

Не смотри назад.

Да я и так помоедние шесть лет только этим и занималась — делала вид, что прошлого не существует. Пока оно не пришло и не встало у ворот.

Я поднялась наверх. Комната ещё хранила следы утренней подготовки: аккуратно сложенный платок, тонкая ткань, аромат масла для волос. В углу стояли туфли, которые я надевала лишь по праздникам.

Смешно. Праздник закончился ещё до того, как начался.

Я сдёрнула платок и бросила его на кровать. На секунду стало легче — будто сняла не ткань, а чужую судьбу.

Собиралась молча. Механически.

Паспорт. Свидетельство о рождении Фархата. Свидетельство, в котором в графе «отец» стоял прочерк. Пока ещё прочерк. Далее — телефон. Деньги — всё, что было в кошельке, и то, что Мадина сунула мне в руку, когда услышала про Москву. Тёплая кофта для сына. Смена одежды. Его любимая маленькая машинка, без которой он не засыпал.

Я поймала себя на мысли: «А если не успеем?»

Пальцы задрожали.

— Мам? — послышался сонный голос.

Фархат вошёл в комнату, потирая глаза.

— Мы куда? — спросил он. — Ты чего вещи берёшь?

Я присела перед ним, взяла его ладони в свои.

— Мы поедем… в поездку, помнишь, я тебе о ней говорила? — сказала я, выбирая слова так, будто это могла быть сказка. — В большой город. Там много машин, много людей, и… мы увидим самолёты.

Глаза сына загорелись.

— Самолёты?! — он тут же оживился. — Я хочу у окна!

И от этого мне стало ещё больнее. Потому что для него это было приключение. А на самом деле побег.

— У окна, — кивнула я. — Обещаю. Только ты будешь слушаться. Хорошо?

Он серьёзно кивнул, как взрослый.

— Я буду, — сказал он. — Я же мужчина.

Мне хотелось расплакаться. Но я лишь улыбнулась.

— Мой мужчина, — прошептала и поцеловала его в лоб.

Мы уезжали тихо. Не так, как обычно происходит — с криками, суматохой, громкими и долгими прощаниями. У дядюшки Турсуна здесь была власть и уважение, и он сделал всё так, чтобы никто лишний не заметил.

Мы вышли через боковой выезд, где редко бывали гости. Машина уже ждала. За рулём сидел Фарид, который встал за меня, когда Нияз требовал «не вынуждать применять силу». Он взглянул на меня, и в этом взгляде было простое: держись. Мадина сунула мне в руку пакет с едой и водой.

— В дороге пригодится, — сказала быстро. Потом обняла меня крепко. — Ты только… живи. Поняла? И сына береги.

— Берегу, — прошептала я. — Спасибо.

Лейла стояла чуть поодаль. Глаза красные, губы дрожали.

— Простите… — выдавила она. — Это из-за меня всё началось…

— Не смей, — резко сказала я. И мягче добавила: — Не из-за тебя. Это началось задолго до тебя.

Я не стала обниматься. Если бы обняла — сорвалась бы. А мне нельзя было срываться. Фархат залез в машину, устроился у окна. Я села рядом, помогла ему пристегнуться. Машина тронулась. И только когда пацха осталась позади, когда деревья сомкнулись над дорогой, а шум воды от водопада стал глуше, я почувствовала, будто у меня вырвали кусок сердца.

Это был мой дом. Мой спасительный остров. Моё убежище.

И я снова покидала родные края.

Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Горы сменялись равниной, воздух становился тяжелее, шум громче. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее всё сжималось в груди. Казалось, вот-вот кто-то перегородит нам дорогу, мы никуда не доедем.

Я проверяла документы каждые пять минут. Пальцы сжимали паспорт так, будто это могло спасти. Неудивительно, что это не укрылось от сына.

— Мам? — позвал Фархат. — Ты боишься самолёта?

Я заставила себя улыбнуться.

— Немножко, — призналась. — Но я справлюсь. Ты же со мной.

Мой мальчик гордо кивнул.

— Я тебя защищу.

От столь бесхитростного признания защемило сердце.

— Защищай, — прошептала я и крепко его обняла.

Так мы и провели весь остаток пути в обнимку.

В аэропорту было шумно и холодно. Холод не от температуры, а от воздуха. Стеклянного, равнодушного, чужого. Он пах металлом, кофе и чем-то ещё — тревогой сотен людей, которые спешили, летели, прощались, встречались. Здесь всем было куда-то нужно. Слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много камер, следящих за каждым шагом. Я тоже шла быстро,