Все, что я чувствую, — это нежную ласку его глаз, когда его взгляд путешествуют по моему телу. Чейз, возможно, и хотел бы отрицать это, но внутри него горит огонь, который могу погасить только я.

Я приподнимаюсь и расстегиваю лифчик, за которым следуют трусики.

— Ты ненавидишь меня? Тогда покажи мне, насколько сильно, — провоцирую я, и он снова набрасывается на меня, как дикий зверь, почуявший первую каплю крови.

Его рот на моем теле, покусывает кожу, слизывает с нее пот, пока не находит жаждущую влажную сердцевину, открытую и умоляющую сделать все, что в его силах. Его язык скользит по моим складочкам, покусывая мой чувствительный клитор, пока я не начинаю кричать. Мои крики громки и неистовы, но никто меня не слышит. Я кончаю быстро и жестко, с его именем на губах. Чейз не дает мне времени насладиться остатками оргазма. Он нетерпеливо раздвигает мои ноги еще шире, пока не оказывается прямо у входа, там, где я больше всего в нем нуждаюсь. Он серьезно смотрит на меня, в его глазах снова появляется звериный блеск.

— Тебя кто-нибудь трахал, Ава?

Я качаю головой, мое сердце все еще совершает кульбиты от оргазма, который он только что подарил мне своим языком.

— Хорошо. Потому что я бы убил этого ублюдка.

Его головка входит в мое узкое отверстие, и я вскрикиваю от боли. Он хмурит брови, подушечки его больших пальцев нежно ласкают мое лицо, пока он погружается в меня, разрушая этот барьер одним махом.

— Тебе не следовало впускать меня, детка. Теперь ты принадлежишь мне.

Глава 5

Чейз

Быть внутри Авы — это сбывшаяся мечта, и мой самый худший кошмар.

Она принесла себя в жертву, и я сдался в ту же минуту. Словно черная вдова, раскинувшая свою паутину, она приманила меня, и я покорно приполз к ее ногам. Она с обожанием шепчет мое имя, пока я продолжаю входить в ее тугую киску. Мысль о том, что я первый, только усиливает мою потребность стать у нее последним.

— Я ненавижу тебя, — пыхчу я, когда ее лоно сжимается вокруг моей твердой длины.

— Я знаю, — шепчет она, открытая и желающая, чтобы я излил в нее всю свою ненависть.

Но это ложь.

Грязная ложь, за которую я держался последние пять лет. Ненависть — это не то, что связывает меня с Авой. Это никогда не было ненавистью. Мое сердце замирает, когда я смотрю в сияющие зеленые глаза с золотистыми крапинками, такие манящие и ясные, неспособные скрыть то, что она чувствует.

Любовь.

В ее изумительных каре-зеленых глазах нет ничего, кроме любви.

Не люби меня, Ава. Мне необходимо, чтобы ты меня не любила.

Но она любит. Лежа подо мной, обнимая меня за плечи и отдаваясь мне, она любит меня всем своим сердцем. И я, как дурак, отвечаю на ее любовь, не в силах сдержаться. Я целую ее безумно и властно. Ее вишневые губы все еще хранят мой вкус. Она стонет и вздыхает, по ее лицу текут слезы счастья. И вместо того, чтобы унизить ее, излить на нее свою ненависть, я крепко прижимаю ее к себе, желая оставаться в ней настолько долго, насколько она мне позволит.

— Чейз, — хнычет она, так близкая к тому, чтобы сорваться в пропасть, но неспособная сделать это без моей команды.

— Дай мне это, Ава. Кончи для меня, детка.

И она это делает. Как плющ, она сжимает мой член своим освобождением, провоцируя меня наполнить ее своим собственным. Я даже не воспользовался чертовым презервативом и не спросил, принимает ли она таблетки, да и сейчас мне все равно. Все, что меня волнует, — это объявить ее своей. Это самая эгоистичная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. Стыд и вина должны были бы захлестнуть меня, но когда я смотрю в ее насытившиеся, полуприкрытые глаза, на ее маленький розовый язычок, жадно хватающий воздух, стыд — последнее, что я чувствую. Только обладание. Одержимость. И черт возьми, любовь.

Все еще с тяжело вздымающейся грудью, я слезаю с Авы и ложусь рядом с ней, чувствуя горечь от того, что мой член покинул ее теплую плоть. Она устраивается рядом со мной так же легко, как делала это, когда мы были детьми.

— Это ничего не меняет, — лгу я.

Она приподнимается и целует меня в губы, а я придерживаю ее прекрасное лицо своими руками.

— Я просила у тебя ненависти, и ты дал мне именно ее.

— Ты никогда не была лгунье, Ава. Не притворяйся ею сейчас.

— Если это была не ненависть, то что же?

Мой взгляд задерживается на ее лице, а большой палец нежно гладит щеку. Я знаю, что хочу от нее гораздо большего. Я хочу всю ее без остатка. Я переворачиваю ее на себя, ненавидя то, как грязь испачкала ее великолепную кожу — ровно так же, как пачкают мои прикосновения.

— Если ненависть — это все, что я могу тебе дать, то забери ее всю. Я задыхаюсь в ней, — умоляю я шепотом.

С полуприкрытыми веками она проводит рукой по моему наполовину возбужденному члену, и после трех ее движений этот придурок становится твердым, как сталь. Я больше не произношу ни слова, когда она снова раскрывается для меня и опускается на мою твердость. Ее глаза закатываются, и клянусь, я не видел ничего прекраснее. То, как Ава скачет на мне, словно пытаясь высосать из меня всю ненависть, — моя собственная разновидность божественной пытки. Я хватаю ее за бедра, наблюдая, как ее груди подпрыгивают в такт, пока ее киска поглощает меня целиком.

— Ненавидь меня сколько угодно. Просто позволю мне любить тебя, как я всегда любила.

Черт!

Я притягиваю ее за затылок к себе, потому что мне нужны ее губы, пока я снова разлетаюсь на части. Она сохраняет свой уверенный ритм, а я продолжаю оставаться опьяненным всем, что из себя представляет Ава. Даже если мои слова — ничто иное, как ложь, мое тело говорит правду. Оно говорит, что хочет ее. Оно говорит, что нуждается в ней, что больше не может без нее жить. В моем поцелуе — вся моя душа, мое тело отвечает ей взаимностью, наполняясь ею во всех отношениях. Когда ее подбородок опускается, а из груди вырывается громкий крик, я устремляюсь к ее рту, чтобы поглотить его, и кончаю вместе с ней, неизвергаясь в неведомое будущее.

Удовлетворившись, что покорила меня целиком, тело и душу, Ава расслабляется,