Мастерская закрыта, собаки нет, пьяного мужика тоже. А вот и мотоцикл.

— До завтра, — бросил Пабло, оседлав своего железного коня.

Я многозначительно промолчала и просто сказала:

— Буэнас ночес…

Что в переводе с испанского на общедоступный должно было прозвучать так: вали отсюда и не возвращайся. Мне так хотелось верить, что хоть в своем родном языке он разбирает оттенки и подтексты. Доброй ночи… Мне. У меня она будет бессонной, но точно доброй… Стараниями прадедушки Пабло.

31.

Я снова облачилась в красное платье. Я снова прихорошилась. Я снова бродила по квартире, не находя себе места, строго-настрого запретив себе подходить к окну. Я и так слышала, что дождя нет, как нет даже отдаленных раскатов грома. Час, два, три… Пусть в данный момент я совершенно не чувствовала себя счастливой, но за часами не следила, чтобы не вогнать себя в ещё большую депрессию.

От платья чесалось тело, от тоски — душа, но я не освобождала ни то, ни другое: не раздевалась и не плакала. Только пару раз вытаскивала из прикроватной тумбочки открытку Альберта и перечитывала её при свете лампы, хотя давно уже могла повторить написанное слово в слово с закрытыми глазами: «Моя дорогая Виктория, если не боишься дождей, заглядывай на часок в солнечную Барселону», но вот понять я уже ничего не могла. Для меня эта фраза стала вдруг ужасным оксюмороном. Как и вся моя жизнь за последний год.

— Альберт, где ты?

Я спрашивала шепотом пустоту и не ждала никакого ответа. За стеной молчал даже телевизор. Собака не выла. Выла я, скулила за стиснутыми зубами, вдруг почувствовав нестерпимую боль в ногах. Туфли полетели в сторону, я рухнула спиной на кровать и закрыла ладонями лицо. «Моя дорогая Виктория…» — высветилось яркими кровавыми буквами в окутавшей меня темноте. Я вскочила, прошла в коридор за книгой. Схватила первую попавшуюся, даже не взглянув на обложку, открыла на месте закладки и ахнула. В голос, громко, сдавленным криком…

Между страниц лежал черновик записки. Мелким, но таким же красивым почерком, как и на самой открытке, на все лады была написана фраза, притащившая меня из серого Питера в яркую Барселону: «Моя дорогая Виктория…»

Альберт был здесь еще месяц назад… И, видимо, колебался, приглашать меня или нет. Искал нужные слова и долго не находил. Сомневался… Да, именно так: строчки то уходили вниз, то взметались вверх, то писались малипусенький буковками, то просто-напросто пропадали за пределами листа в бесконечном времени ожидания.

Почему Альберту не позвонить? Не сказать — я передумал или (если такое ещё возможно!) подожди меня здесь неделю, другую, месяц… Я готова ждать даже целый год… Только не в тишине. В которой только и слышен, что стук собственного сердца.

Я захлопнула книгу и вернула на место. Взяла телефон и готова была позвонить Пабло — пусть отыщет своего прадеда, пусть спросит его, когда? Или пусть передаст его приказ — дорогая Виктория, возвращайся домой, и я подчинюсь этому приказу, вернусь… Поплачу, но это куда легче, чем ждать погоды у моря, в котором плавают дохлые крысы и чужие следы любви.

Я скинула платье и, свернув не глядя, бросила в чемодан, достав оттуда для ночи спортивные трикотажные шорты и майку. На случай, если Пабло придёт ни свет, ни заря, чтобы я не скучала. А он придёт… Значит, надо проглотить обиду, почистить зубы и лечь спать.

Я провела рукой по плитке подле зеркала — в этом море плавают и красивые рыбки, живые, не дохлые… Я обвела ногтем слова и чуть не выронила зубную щетку. Со ртом полным пены я наклонилась к надписям — тот же красивый почерк, что и на моей открытке. Вне всякого сомнения, этих рыб нарисовал Альберт. А чего удивляться — рисунок входил в программу классического образования!

Приведя себя в порядок, я снова обошла квартиру — теперь уже, точно картинную галерею, и замерла перед девочками с закрытыми глазами. Теперь глаза не были закрытыми — они были открытыми, в них просто не хватало зрачков.

— Кто эта девушка? — продолжала я задавать вопросы в пустоту и в голос. — Кто?

И чем дольше я всматривалась в лица на разных портретах, тем больше мне казалось, что я знаю модель. Кто-то из знаменитых? Какая-нибудь принцесса, герцогиня, графиня… Кто?

— Нет!

Я привалилась спиной к спинке стула, и тот глухо ударился о стол. На всех этих картинах была изображена я. И почему я не видела этого сходства вчера, можно только гадать. Это я… С пустыми глазами, без души, мертвая… Такой меня увидел Альберт и запечатлел на бумаге сразу же по возвращении из Австрии в Испанию. Только зачем?

Да затем, что я не выходила у него из головы… Неужели он пригласил меня в Барселону, чтобы дорисовать глаза? Если те, конечно, изменились…

Я ринулась к зеркалу в старой раме над столиком с антикварным старьем. Глаза оставались на месте. Зрачки большие. Взгляд бешеный… Он не подходит к этим невинным акварельным девочкам, которых зачем-то написал Альберт. Он не подходит даже к обнаженным девицам на черно-белых фотографиях. Но он прекрасно дополняет мой нынешний вид. Нерасчесанные волосы, влажное от умывание лицо, короткая майка… А если я усну и высплюсь, поменяется ли мой взгляд?

Но просто так уснуть не получилось. Я снова полезла в прикроватную тумбочку. На этот раз в полной темноте. И заграбастала вместе с открыткой какие-то листы. Пришлось включить свет. Опершись локтем в подушку, я глянула на них: имена, цифры и смешные карикатурные портреты рядом с ними. Точно рукописи Пушкина.

Ради интереса я заглянула в ящик и вытащила еще пару листов. На этот раз мне попались письма, но я не отбросила их, потому что написаны они были на испанском. Я любовалась почерком и завидовала умению так красиво делать завитки. Дойдя до конца, я перевернула лист и чуть не выронила его: внизу стояла подпись — Пабло. Без фамилии, только имя. Письмо явно личного характера. Но…

Я разметала листы по одеялу. На всех них стояла подпись барселонца. Схватила открытку и положила поверх очередного письма: почерк идентичный. Если подпись верна и эти письма писал Пабло, то он писал и открытку, которую я так бережно хранила.

Сердце заколотилось в ушах. Я сгребла все бумаги и бросила в тумбочку, не заботясь об их целости и сохранности, но едва успела