На самом деле он имеет в виду «ты все равно ничего не поймешь», но я чувствую, что за тренированным обаянием Дэниела скрывается грусть, и невольно начинаю ему сопереживать. И в этот самый момент он тянется ко мне и пытается меня поцеловать. Я вовремя отворачиваюсь, и он целует меня в щеку.

– Да не пугайся ты так, – насмешливо говорит он. – Я же сказал: ты хорошенькая, ты меня заинтересовала. Естественно, я хочу тебя поцеловать.

Должно быть, лицо у меня чернее тучи, потому что он смеется, нет, ржет во все горло, дерзко и надо мной, вот козел. В этот момент мое сочувствие к нему испаряется.

– Знаешь, я смотрела все сезоны «Одинокого волка», ни одного не пропустила… – говорю я, подбираясь опасно близко к правде.

– Серьезно? – Он откидывается на подушки, кладет щиколотку на колено и болтает стопой. Классическая «сильная» поза: я, видимо, провоцирую в нем неуверенность.

– Да, и есть один момент, который всегда не давал мне покоя… – Вообще-то, не один – Анастасия тому свидетель, – но сейчас я волчица Эбби, и она сама решила участвовать в шоу, так что пусть пока будет один. – С чего это Волк так скоро бросается целовать всех участниц? Если ты разбрасываешься поцелуями, как королева красоты на параде, стоит ли принимать тебя всерьез? Тебя и это так называемое свидание?

Он хмурится, но я не пойму, в чем причина: то ли всерьез задумался над тем, что я сказала, то ли недоволен, так как не привык, что его отчитывают.

– Первый поцелуй должен быть значимым, Дэниел. Обе стороны должны ждать его с нетерпением и испытывать приятное напряжение, которое накапливается и разряжается лишь в тот момент, когда смыкаются губы… Только тогда поцелуй объединяет, и кажется, что все встает на свои места.

Хмурое выражение на его лице сменяется чем-то другим: кажется, он заинтригован.

– С поцелуями не стоит торопиться, не стоит целоваться необдуманно или бросаться ими, будто они ничего не значат, – завершаю я свою маленькую лекцию. И закончив, вдруг понимаю, что говорила от лица Эбби. Эбби настоящей, а не вымышленного персонажа, придуманного продюсером и записанного на бумаге.

Дэниел опускает ногу и наклоняется вперед, снова глядя мне в глаза.

– А ты романтик, – говорит он.

– Видимо, да. – Я делаю глоток шампанского, чтобы было чем себя занять.

– Ты такая необычная, – добавляет он, и его глаза выискивают что-то в моем лице, будто оно хранит тайны вселенной.

Я хочу похвалить себя за то, что нашла способ уклониться от поцелуя, но тут на лестнице возникает Кайли, упирается руками в бедра и кричит:

– А когда моя очередь?

Неясно, послали ли ее сюда или она пришла сама; если последнее – что ж, Кайли, неплохая импровизация!

Гарри молча подает ей знак, чтобы она вошла в кадр. Кайли подходит, встает рядом с нами и злобно зыркает на меня.

– Ну что? Теперь можно мне поговорить с Дэниелом? – спрашивает она почему-то у меня. – Наедине! – добавляет она, будто это и так неясно.

Наконец у меня появился повод уйти! Спасибо, Кайли, ужасная ты женщина.

– Конечно! Он твой. – Я вскакиваю с места и тут же понимаю, что, пожалуй, не должна так радоваться возможности уйти. Тогда, чтобы подлить масла в огонь, я наклоняюсь и целую Дэниела в щеку, рискуя задохнуться от назойливого запаха его одеколона. Он поистине удушающий.

– До следующего раза, – говорю я как будто ему на ухо, но очень громко, чтобы все услышали. Он смотрит на меня, округлив глаза и улыбаясь, а Кайли фыркает. Ох, черт, я же забыла сказать «какой прекрасный вид», как Гарри просил! – Какой прекрасный вид! – восклицаю я перед тем, как уйти, и развожу руками. Смотрю на Гарри, и тот качает головой – видимо, мою реплику потом вырежут.

Подхожу к лестнице, и прежде чем спуститься, бросаю взгляд на Джека. Тот смотрит на меня и хмурится. Я не знаю, что и думать; поднимаю руку и машу ему: «привет». Он машет мне в ответ, но продолжает хмуриться. Наверно, ему тоже не понравилось, что я забыла сказать про вид. Он складывает руки на груди и отправляется наблюдать за сценой между Кайли и Дэниелом. Спускаясь по лестнице, слышу за спиной ее гортанный смех.

«А ты романтик», – сказал Дэниел.

Наверно, так и есть. Вот только толку от этого никакого.

Прежде чем выйти на кормовую палубу к остальным, останавливаюсь у ограждения в боковой части яхты и подставляю лицо солнцу, вдыхая свежий воздух полной грудью. Воздух пропитан солью и слабым ароматом эвкалипта. Яхта курсирует недалеко от берега и идет, как мне кажется, довольно медленно, хотя я первый раз на яхте и мне не с чем сравнить.

Мы проплываем мимо самых красивых домов, которые мне только приходилось видеть. Я любуюсь панорамой берега. Некоторые дома целиком сделаны из стекла, как наш, с острыми гранями, другие напоминают приземистые бетонные прямоугольники, а есть и особняки в более традиционном стиле, например, псевдотюдоровском или в стиле тосканской виллы. Последние на этом отрезке побережья встречаются особенно часто.

– Красиво, правда?

Джек.

По правде говоря, я надеялась, что он пойдет меня искать. Я поворачиваюсь к нему с улыбкой.

– Ты про яхту?

– Про Сидней, – отвечает он. – Яхта тоже хороша, но я имел в виду город.

Я оглядываюсь на проносящийся мимо берег. – Да. Но в Сиднее же есть и бедные кварталы?

Он тихо усмехается.

– Конечно, есть обычные кварталы, как везде, но все же… Знаешь, когда я прилетаю домой, особенно из-за границы, я всегда испытываю такую радость, будто сам город ждет моего возвращения и приветствует меня.

Я снова поворачиваюсь к нему. Он задумчиво смотрит вдаль.

– А ты любишь Лондон? – спрашивает он и смотрит мне в глаза.

– Сам город? – Он кивает. – Да, пожалуй, люблю. С тех пор, как приехала, даже пару раз тосковала по Лондону, но не так, как ты описываешь. Там у меня мама… и для меня это дом, но сам Лондон – всего лишь город, где я живу. Я не так много раз уезжала из города, только на выходные или летом в отпуск. У тебя, наверно, все по-другому, ведь ты много путешествуешь по работе, а потом возвращаешься домой.

– Да, наверно, в этом разница. Гостиничные номера теряют всю привлекательность, когда живешь в них подолгу. Хочется одного – вернуться к себе домой.

– А где твой дом?

– Где я живу?

Я киваю.

– Недалеко от сюда. В Бронте. Примерно пять километров в ту сторону, – он