хорошо. И все в кабаке были очарованы его музыкой и постоянно подносили за игру пиво. Он умудрялся проливать его незаметно или же вливать в приносящего, и тот в хмеле не замечал укусов. Я читал все ночи напролет, но скоро не выдержал и, несмотря на жуткую погоду, запросился домой. Но отец был неумолим — мы обязаны были посетить концерт Иоганна Рейнкена. Это было частью моего обучения музыке. В тот последний вечер в кабаке к нам подсел один пьянчуга и, бурно жестикулируя, начал рассказывать…
И Альберт так мило исковеркал произношение английских слов, что я не удержалась от смеха, но быстро успокоилась, пытаясь вникнуть в ломанные слова:
— Ну так вот, было это лет так пятнадцать назад… Сидим пьем, никого не трогаем, слушаем музыку… Ну, как ты прямо, играл тут один — на скрипке. Входит к нам какой-то крепыш, ну чуть старше твоего сыночка, и тоже весь в черном, с увесистой такой сумкой и как хрясь ее на стойку и пива начал требовать. Ну, ему налили, что ж не налить, а он как заорет, что это ему одну пену дали! Да всем нам тут одну пену наливают, но мы-то молчим. А он взял кружку и как замахнется на кельнера, но передумал, развернулся в сторону скрипача — в два шага подлетел к нему и как плеснет пивом ему в рожу. Тот опешил — он если не в отцы, то точно в старшие братья годился этому черному. А паренек не успокоился. Выхватил у нашего скрипку, сыграл что-то ну очень красивое, мы все даже притихли, а потом как хвать этой самой скрипкой по башке нашему скрипачу — не так чтоб очень сильно, до крови не разбил, а потом еще по заду смычком надавал. Ну мы все к нему, а он как выхватит из-за пазухи Библию и как начнет нас по башкам ей лупить — ну как мы на человека с Библией с кулаками полезем, так и ушел непобитым. Не, перед самым уходом еще заставил нашего скрипача на Библии той поклясться больше не брать в руки смычка. Во — как страшно быть музыкантом.
Альберт замолчал. Видно дух переводил. Наверное, у него было много актерских тренингов!
— Как ты только такое выдумываешь?! — восхитилась я, но предлагать ему писать книги не стала, потому что он ответил достаточно грубо:
— Я ничего не выдумываю. Только слова этого пьяницы пересказываю. Если он и приврал малость, то на выпивку можно списать. Но, поверь, мое знакомство с Бахом подтвердило все его слова.
— Так это был Бах? — пошла я на примирение.
— А ты не перебивай. Слушать, как и танцевать, надо молча.
Я замолчала и вернула одеяло на нос.
— Отец тогда спросил пьяницу про имя паренька. Видно его устраивала манера преподавания. Но я тогда еще не испугался, да и пьянчуга лишь невнятно пробубнил: «Он имя свое на нотах написал, чтобы скрипач знал, кого в молитвах поминать, что направил на путь праведный. Себастьян какой-то…» Отец вытащил меня из-за стола, желая раньше уложить спать. В сумерках мы планировали отправиться в Гамбург — вернее, туда должны были отправиться наши вещи. Почтовые лошади не любят нежить. У нас были свои, которым мы натирали морды соком осины — этот запах отпугивает волков, и они чувствовали себя в безопасности даже с двумя вампирами в седле. В Гамбурге мы собирались провести лишь пару дней. Отец потащил меня слушать орган, чтобы в очередной раз задеть мою гордость. Он заметил, что Иоганну Рейнкену для такой виртуозной игры потребовалось всего-то девяносто семь лет, а его сыну не хватило тридцати, чтобы начать играть хотя бы сносно. Я внимал органу с постной рожей и даже не сразу заметил, что органисты сменились. Плотный мужчина моего возраста в черном сюртуке играл очень хорошо, и отец толкнул меня в бок — смотри, он намного талантливее тебя.
Я промолчала, хотя прекрасно понимала тогдашнее состояние Альберта — и плевать, кого он тогда на самом деле слушал. Мать Димы постоянно тыкала нас носом в чужие успехи и говорила, что мы просто лентяи. Как у Димки только хватило терпения на девять лет, ведь он не мог, как я, плакать в подушку.
— Отец хотел, чтобы я начал серьезнее относиться к музыке. Он говорил, что я ленюсь. И когда я понял, что мне никогда не сыграть по чужим нотам, я начал сочинять свое. Плохо, кто ж спорит… Зато это звучало так, как мне хотелось. Тому, кому не дано верно воспроизвести чужую музыку, тоже порой хочется играть до боли в пальцах. Но отец орал и гнал меня от инструмента, а через час орал снова уже потому, что я не подходил к клавесину. Пусть у меня кожа оставалась, как у младенца, но мне было уже тридцать пять — и за всю свою жизнь я не услышал от него ни одного доброго слова. Я жил как в страшном сне. Не знал, к чему иду и когда все это закончится. Он ограничивал мои желания, заставляя выполнять только его приказы, которые я был не в состоянии выполнить.Отец не хотел, чтобы я взрослел, ему нравилось видеть меня шестнадцатилетним. Он боялся моего взросления, пусть и медленного, но неизбежного. Ему нравилось, что я был несчастен так же, как и он сам. Только не из-за отсутствия матери, а из-за присутствия такого отца. И он знал, что когда-нибудь придет день, когда я пойму, что не уступаю ему в силе, и его власть надо мной кончится. И самое страшное — я смогу стать счастливым, а он уже никогда. Тогда, после концерта, я впервые восстал против него — я сказал, что больше никогда не подойду к клавесину. Улица оставалась многолюдной, и отец не поднял на меня руку, хотя вряд ли он испугался людей, он испугался моей силы, которой я еще не знал, но в гневе мог все же применить — он не понимал, что я никогда не смогу ударить собственного отца. Но я ранил его словами слишком больно, и он отправился в кабак залить обиду на непослушного ребенка разбавленной алкоголем кровью. Я пошел с ним. Другого выбора у меня не было. Один я бы не добрался до нашего замка, а в городе я, не умеющий убивать, умер бы в первый же месяц. И еще я боялся, что с пива отец перейдет на
