Два дня спустя он протянул мне листок с номером телефона и двумя буквами: Н. Л.

Я не гордилась, отправляя эсэмэску, но не смогла набраться храбрости для звонка. Я спрашивала, согласен ли он увидеться и поговорить. Он ответил не сразу – мне показалось, что ждать пришлось долго – и назвал время и место.

Встречу назначили в баре. Это было вчера.

Я сидела, ждала, тряслась, ладони были влажными, горло перехватывало. Он подошел, сел напротив и посмотрел мне в глаза. Как будто зондировал. Искал на моем лице черты преступной личности. А потом сказал: «Даже не знаю, зачем я пришел…»

И я подумала, что сейчас умру, но собрала все свои силы и мужество, чтобы объяснить в общих чертах, почему захотела с ним поговорить. Сказала, что меня не оставляют тревога и чувство вины. Думаю, Натан сразу понял, что я ношу преступление матери, как вторую кожу, прилипчивую и ужасно тяжелую. Он не стал меня мучить, сказал, что у них все хорошо, насколько это возможно, хотя им пришлось долго бороться со страхом, гневом и ненавистью. Как и мне. О них очень заботились, как и обо мне, и даже больше (они были жертвами, а мы все, что бы кто ни говорил, несли на себе часть вины убийцы). У Натана тоже есть бабуля, похожая на мою Жо, и отец, мало чем отличающийся от моего. Мы долго разговаривали. Даже о потерянных для нас матерях. О жизни без них. Я не скрыла, что повернулась спиной к Катрин и упорно стараюсь не общаться с ней.

Мне стало легче. Я почувствовала, что он понял. И почти простил.

Мы с Натаном никогда не будем друзьями, но между нами существует особая связь. И не только потому, что моя мать убила его мать, или из-за того, что его отец спал с моей мамашей… Как это ни парадоксально, наши жизни похожи.

Флориан

Воскресенье, 11 ноября 2007 г.

Мама, мы виделись вчера, а я уже пишу тебе… Да, пишу, но ты не получишь это письмо, потому что я его не отправлю. С тех пор как ты в тюрьме, я пишу почти каждую неделю (во всяком случае, каждую, когда мы не встречаемся). Я делаю это, чтобы сообщить новости и – главное – доставить тебе удовольствие. А еще потому, что люблю тебя. Ты моя мама.

Я осознаю, как много должен тебе сказать, но не говорю, потому что боюсь ранить. У тебя только я и остался. Значит, не имею права огорчать тебя. По-моему, это здравая мысль. Потому-то я не отправлю письмо. Ты будешь жить с «послевкусием» вчерашней встречи, тех шести часов, что мы провели в этой квартире, почти похожей на настоящий дом, хоть и обезличенной до предела. Ты готовила для нас – как раньше. Мы играли в уно 29. Люблю такие моменты.

В следующий раз у нас будет целых двадцать четыре часа, и это здорово. Сутки – даже представить трудно! Бабуля тоже довольна, говорит, это как если бы ты на несколько часов вышла из тюрьмы. Бабуля считает, что лучше встречаться раз в месяц в «квартире», чем два раза в помещении для свиданий. Она права. Она устала, да и мне, честно говоря, надоело тратить столько времени на дорогу.

Вот об этом я и хотел сказать. Если не возражаешь, я буду приезжать реже. И писать тоже. Я иногда не знаю, о чем рассказывать. Особенно если учесть, что мы обо всем говорим на свидании. Мне не хватает вдохновения. Неохота повторяться. И потом, я взрослею: по субботам хочется встретиться с ребятами, поиграть на приставке, заняться рейсингом… Я меньше нуждаюсь в тебе. По-моему, мы поменялись ролями. Эта мысль тебе вряд ли понравится…

Я пишу, а еще поговорю об этом с папой и бабулей.

Терпеть не могу тюрьму. Я был таким маленьким, когда тебя забрали, что кажется, будто мы с тобой всегда с этим жили. Я помню, как скрипят двери в тюрьме, когда в замках проворачивают ключи, как воняет в коридорах, и забыл почти все о том времени, когда мы все четверо жили в нашем доме. Хорошо хоть фотографии сохранились и подтверждают, что ты была рядом, даже на каникулах.

К черту тюрьму! Конечно, я радуюсь, когда вижу тебя, но, как говорила Анаис, негатив перевешивает позитив. Вот уж кому повезло: ей не приходится часами ехать на машине, потом ждать, ждать и ждать, и снова ехать – в обратном направлении, теряя очередную субботу. Жаль, что не существует телепортации.

Ладно, хватит на сегодня. Возможно, мне захочется написать еще много писем, которые ты не прочтешь.

Флориан

Жозетта

Мне всего шестьдесят шесть, но я чувствую себя усталой. В начале года это состояние усугубилось. Я как будто не могу восстановиться после бурного празднования, хотя вела себя более чем разумно и никаким излишествам не предавалась. «Праздники» после ареста Катрин утратили смысл и выматывают меня. Утомление берет надо мной верх.

Мы с Флорианом приняли несколько решений. Уже два месяца ездим в Ренн и обратно на поезде. Это хлопотно: прямого рейса нет, часто приходится делать крюк через Париж, но так я меньше устаю. Мой мальчик взрослеет на глазах, растет, как гриб после дождя, листает комиксы или рисует, я читаю роман или разгадываю кроссворд. По общему согласию, хотя это тяжело для Катрин, мы сократили число свиданий, берем трехнедельные паузы, а если выясняется, что встреча может состояться в «квартире» (раз в сорок пять дней), иногда не видимся по месяцу.

У меня от этого разрывается сердце, Флориан реагирует иначе. Это он попросил отца поговорить со мной, сам не решился. Мальчику скоро четырнадцать, он подросток и отдаляется от родных, его больше интересует общение с приятелями-сверстниками. Я вспоминаю, какой была в этом возрасте его сестра, и надеюсь, что юность Фло пройдет спокойнее. Ему хватило времени пережить и забыть свои горести.

Натали ужасно сердится – ей надоело слушать жалобы, и она выдвинула ультиматум: «Не сдашь анализы, не сходишь к врачу – приеду и силой