Катрин очень грустно. Ей больше нет места в сердце Марка, и она боится, что так же будет с детьми. Дочь сказала, что не станет навязываться, да она и не смогла бы, поскольку давно выбыла из игры. Ее существование мало-помалу выветривается, время стирает его из наших жизней. Катрин трудно, и я ее понимаю, но она обязана признать, что Марк имеет право на собственную мужскую жизнь.

Катрин ведет жизнь узницы. Она ее принимает, потому что наказание было справедливым и это единственный способ не сдаваться. Работа ей нравится, она каждый день чему-то учится, понимая, как ей повезло оказаться среди тех, кого выбрали для реставрации старых фильмов для их оцифоровки. Чтобы заниматься этим, требуются точность и сноровка. Кроме того, Катрин – одна из самых образованных заключенных, а ее поведение в тюрьме считается образцовым. Она ни разу не нарушила порядок и – в качестве поощрения – в следующем году получит право пользоваться «семейным отсеком» (в 2003 году в Ренне появились экспериментальные маленькие квартирки внутри некоторых тюрем). Мы сможем проводить время вместе вне стен зала для свиданий, и это чудесно. Мне не терпится.

Анаис

Воскресенье, 18 февраля 2007 г.

Первый семестр закончился, промежуточные экзамены тоже, и я могу позволить себе отдохнуть. Чтение, кино, вечеринки с подругами (парней на факультете мало), короче, умело организованная студенческая жизнь. Я даже нашла театральную труппу, где играю вечерами по вторникам. С ударными пришлось расстаться (репетировать негде!), как и с боксерской грушей. Мой гнев унялся, я нахожусь на этапе принятия. Миновала стадию «несчастная, непонятая дочь сиделицы». Это не значит, что я ее простила: принять судьбу и простить – разные вещи. Я всегда буду зла на мать за то, что она сделала, и за то, чего не сделала (за ее отсутствие, за все, что она пропустила).

Я не заносчива, но горжусь женщиной, которой стала… особенно если подумать, какой могла стать. Я могла пропасть, это и дураку понятно. Мне удалось переломить тенденцию, вернуть себе власть над собой в тот момент, когда плыла без руля и ветрил. Боюсь даже думать, где могла бы оказаться через несколько лет, если бы не изменилась. Теперь передо мной открылись головокружительные перспективы. Все пути открыты – даже при сидящей в тюрьме матери.

Анаис

1 мая 2007 г.: ну конечно, это должно было случиться…

Нет, ну в самом деле…

Сколько шансов у меня было, кроме шуток? Рассказываю: вечеринка, студенты. Пока что ничего аномального. Студенты – ничтожная часть населения Бордо. И, конечно же, в микроскопическое сообщество затесался некий Натан… Лансье! Тот самый. Старший сын жертвы моей матери!!! Парень, которого я впервые встретила несколько лет назад и не посмела даже взглянуть на него. Он сидел на скамье «противоположного лагеря»… Того самого, к которому, если хорошенько подумать, я бы позднее примкнула.

Не знаю, как это случилось: на подобных вечеринках никто подробно не представляется, вполне достаточно бывает имен. Очень приятно, Натан, а я Анаис. Но идиот Максим (вообще-то я к нему хорошо отношусь, но за этот фортель убила бы!), мой сосед, поспешил сообщить: «Анаис из Ла-Рошели!» – как будто это была лучшая новость на свете и всем следовало просто угореть от счастья! Если бы только это… У меня в голове вдруг забрезжила догадка: Натан, Ла-Рошель, второй курс, английский факультет, высокий, темноволосый… Щелчок – и…

Я сделала вид, будто ничуть не смутилась, и смылась от него при первой же возможности. Но Натан тоже что-то заподозрил и потребовал от Максима подробностей, а тот – кто бы сомневался! – выдал ему все мои анкетные данные. Я даже издалека заметила, как изменилось его лицо, а он перевел взгляд на меня. Потому что все понял. Я почувствовала себя уничтоженной и хотела одного – поскорее убраться. Но сделать этого не могла, потому что пообещала Каро остаться допоздна. Кроме того, на праздниках у «Обжор» всегда (но не сегодня!) бывает весело. Я забилась в угол и провела один из самых странных вечеров в жизни. Слава Богу, мы с Натаном успешно избегали друг друга до самого конца.

Марк

Мне позвонила Анаис и рассказала, при каких обстоятельствах столкнулась нос к носу с Натаном Лансье. Она изобразила встречу в юмористическом ключе, но мне легко представить, как неуютно она себя чувствовала. Я решил напомнить ей простую истину: «Ты не твоя мать и не отвечаешь за ее поступки… Ты Анаис и не должна испытывать стыд по доверенности!»

Собственные слова вернули меня в тот день, когда я встретил Жиля Лансье. Это случилось около двух лет назад. В городе. У меня был деловой обед в одном из ресторанов в центре. У него, видимо, тоже, но я не знал, что он сидит у меня за спиной, и увидел его, только когда пошел расплачиваться. Жиль надевал пальто у гардероба. Мы оба смутились и замерли на несколько секунд, потом он извинился, отодвинулся, и я прошел к кассе.

Я потом долго размышлял над этим необычным «Прошу прощения…» – не ожидал услышать подобное от этого человека. Еще чуть-чуть, и это я произнес бы: «Извините, мне нужно пройти…» Хотел бы я однажды сказать Лансье: «Мне очень жаль вашу жену. То, что сделала Катрин, ужасно». Увы, ресторан не то место. Возможность откровенно объясниться была упущена.

С тех пор мы не встречались.

Анаис

Воскресенье, 28 октября 2007 г.: я должна была узнать

Сначала я об этом не думала. После вечеринки, где я встретила Натана Лансье, мне хотелось одного – затолкать воспоминания об этом небольшом приключении в дальний уголок мозга и забыть о нем, как о суде над матерью и событиях лета 2005 года.

А потом все вернулось… Натан как будто взялся преследовать меня наподобие призрака своей матери. Я не переставая о нем думала (не в том смысле, что он «слишком красив»), твердила себе, что упустила возможность узнать… Узнать, как он живет, как ОНИ живут. Желание, потребность выяснить это не оставляли меня все лето. Я должна была узнать. Не знаю почему, но это стало крайне важным. Даже первостепенным. Я словно бы надеялась увериться, что у них все хорошо, и успокоиться. Я надеялась, что смогу сказать себе: «Нет, моя мать не всех сделала несчастными или безумными!» Но я и боялась тоже… На вечеринке Натан выглядел совершенно нормальным, но что было у него в душе? Как он себя чувствует наедине с собой? А другие члены его семьи?