И эта тихая истерика. Она громче самого яростного крика.

Смотрю на нее и орать хочется. Я сломал эту девушку. Своими руками. Дома постарался, а потом на казни. Добил просто ее.

– Лейла, вставай, не бойся.

Пытаюсь дотронуться до ее руки, а ее аж подкидывает. Не дается, мотает головой.

– Не бойся, прошу! Никто тебе больно снова делать не будет!

Не верит. Смотрит на меня как на врага, хотя я и есть ее враг. Самый настоящий.

Внутри все горит, огнем обливается. Это все моих рук дело. Я должен был понять раньше, а теперь слишком поздно. Назад не откатишь, я обрезал ей крылья и вывалял в грязи. При всех.

– Я знаю, что твой дядя был ни в чем не виноват. Это был Нугат. Мы нашли доказательства. У него раздвоение личности. Его тетка работала суд мед экспертом и подменила данные. Я ошибся, Лейла. Я страшно ошибся, девочка моя. Прости меня, ты будешь жить, будешь жить, слышишь?

Лейла всхлипывает, головой мотает, закрывает уши руками. Это жалкое оправдание ей уже ничем не поможет и мне, кстати, тоже. Слишком поздно, я узнал правду только тогда, когда окончательно ее сломал.

Я думал, Бакир любить не умеет, но на деле, я гораздо хуже. Мне нет прощения и не будет его никогда.

– Лейла…

Шаг к ней, а она назад пятиться, и я понимаю что все. Никакого пути обратно нет. Не приручить ее уже, это конец. Это сука, финал, между нами теперь пропасть.

Она не то, что прикасаться, целовать, ласкать, Лейла даже дотронуться к себе не дает, не слушает, не смотрит.

Перед глазами кадры, как я ее трахал при всех. Лучше бы я себе нож в глотку воткнул и все. Не видеть, не знать, чтобы с ней сделали другие.

Я оказался слабее, слишком жадный, слишком моя уже она, никому не дал к ней прикоснуться.

Ее бы порвали на куски. Сука, Лейла бы умерла на месте без всякого шанса. Без всякого, блядь, ножа.

– Так все, иди сюда.

Подхожу и подхватываю ее на руки, не обращаю внимания на слабые трепыхания, на дрожь, на то, как она боится теперь. Меня.

– Спокойно, никто тебя не трогает, Лейла!

Отношу ее на диван, хватаю аптечку. Никаких слуг и помощников, мне придется все делать самому. Я должен, должен хотя бы как-то ей помочь. Чем смогу, хоть и понимаю прекрасно, что ничего Лейле уже не поможет. И мне тоже.

Это больно, что делать не знаю. Она плачет, тяжело дышит, всхлипывает. Слезы катятся по красивому лицу, а я не могу, это просто невыносимо.

– Хватит плакать! Лейла, я прошу тебя! У тебя сейчас сердце остановится, прекрати!

Хватаю ее за плечи, встряхиваю, но действует ровно наоборот. Она дрожит, аж заикается и я хватаюсь за голову.

Глубокий вдох, выдох, ваша взяла, господин мэр.

Беру аптечку. Сажусь рядом. Лейла закрывает глаза. Отворачивается и мы молчим.

Мне нечего больше сказать. Я беру ножницы и молча обрезаю бинт на ее шее. Она дрожит, ресницы трепещут, не смотрит на меня, едва дышит.

Проклинаю все на свете, когда снимаю повязку и вижу свежий шов, стянутый нитками. Страшный, красный, воспаленный.

Девять швов, я все еще помню это ощущение. Делать ей больно. Словно себя резать, да еще и так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Чтобы отец не понял, что мне ее чисто теоретически хотя бы, может быть жаль.

– Тихо. Не дергайся.

Вздрагивает, когда обрабатываю рану антисептиком, а после накладываю новую повязку.

– Все уже. Все.

Укрываю Лейлу отделом, поднимаюсь. Она так глаз и не открыла. Сопит в две дырочки, молчит. Ни слова, ни звука от нее, это тоже моя работа.

Мы так женщин никогда не казнили. Это просто уму непостижимо, и я сам в этом виноват. Я тогда был моложе, я поклялся на крови и назад уже не отмотаешь, я ее казнил. И оставил там, я знаю.

– Там Адиль еду привез. Еще горячая.

Спрашиваю, а Лейла даже не двигается. Глаза открыла, смотрит на меня.

– Плов с мясом есть. Будешь? Сама поешь, я тебя не трону.

Кивает, иду на кухню. Забыл я уже, если честно, каково это самому хотя бы еду разогревать. Вот что значит быть мэром, я оторван от жизни.

Все мне подавали, помогали, готовили. На мне только принятие решений и было. А теперь я сам хочу помочь ей, хотя понимаю прекрасно, что это ничтожно мало по сравнению с тем, что эта девочка пережила по моей дурости.

Подаю ей плов с хлебом, готовлю сладкий чай. Когда приношу все это, Лейла уже спит. Ее светлые ресницы подрагивают. Ставлю поднос на стол рядом. Я не знаю, что мне делать. Я впервые в жизни в тупике.

***

– Алло, где ты пропадаешь?!

– Не твое дело, я занят, Фарах.

– Ты с ней, да? Уже считают голоса, Гафар, мы так все просрем!

– Я же сказал тебе уже – делайте без меня!

– Мэссер через посредников скупил акции, теперь нам будет еще сложнее. Если бы ты в это время был на месте – мы бы это обошли. Он крепчает с каждым днем. Люди в городе все также пропадают, его бизнес растет и процветает.

– Фарах, бросьте все силы туда! Подключите Крутого!

– Без тебя будет сложно. И да – как скоро твой отец поймет, что эта девушка жива.

– Это ты сейчас угрожать мне пытаешься?

– Нет, это я говорю, чтобы ты наконец, пришел в себя! Признайся сам отцу, пока не поздно. Ты сохранил ей жизнь, ты предал ваш род.

– Она ни в чем не виновата.

– Да, но на казни ты этого не знал и никто не знал. Ты пошел против воли отца и знаешь последствия. Гафар, это не шутки. Если бы я не знал Ахмеда…

– Я в тупике, Фарах. Меня приперли.

– Что делать думаешь?

– Не знаю. Мне нужно время все обмозговать.

– Ладно, я что-то придумаю с документами и решу сам. Как она?

– Плохо. Плохо, Фарах. Она смотрит на меня как на…

– На кого?

– Как на палача.

– Ну так, ты и был ее палачом. И убил, фактически. Какой реакции ты ожидал от девушки восемнадцати лет. И вообще: зачем ты так рано забрал ее из больницы?

– Потому что там ей еще хуже.

– Позови Фатиму, пусть посидит с ней.

– Нельзя. Отец тут же просечет. У него все мои люди на контроле давно.

– Сегодня объявят результаты выборов. Ты приедешь?