Протягиваю к нему дрожащую руку.

— Просто вспомнила… как Иезекииль… — замолкаю, снова дрожу.

— Выпей, детка.

Наши взгляды встречаются. Я глотаю жидкий огонь. Он обжигает на пути вниз, прямо к тому месту, где больше не живёт наш ребёнок.

От этой мысли делаю ещё глоток. И ещё. И ещё.

Бутылку вырывают у меня из рук. Папа жадно пьёт из неё, возвышаясь надо мной, его взгляд прикован к моей обнажённой груди.

Тянусь за бутылкой — он отдаёт. Мы передаём её друг другу, пока всё моё тело — нет, вся душа — не воспламенится.

— Не хочу, чтобы он был последним, кого я помню, — выпаливаю сквозь слёзы.

Он допивает, швыряет бутылку на медвежью шкуру. Срывает с себя боксёрки — его член тяжёлый, готовый. Я откидываюсь на подушки, раскрываюсь перед ним.

Он ложится на меня, но не входит. Вместо этого целует шею.

По-хозяйски.

Голодно.

По-звериному.

Будто пытается пометить меня зубами.

Всхлипываю. Тело дрожит от желания, чтобы он вошёл и стёр всё. Его член трётся о мой клитор, в голове кружится.

Наши губы наконец встречаются. Он целует так, будто ему нужно моё дыхание, чтобы жить.

Мой отец. Мой лучший друг. Мой любовник.

Он входит в меня внезапно. Без предупреждения.

Всего один толчок — и я дома. Мы созданы друг для друга. Идеальная пара. Впиваюсь ногтями в его плоть, целую в отчаянии. Его мощные бёдра врезаются в меня, ублажая, избавляя от душевной боли. В этот момент не существует ничего, кроме нас.

Он течёт по моим венам жарче, чем выпитый алкоголь.

С ним я чувствую не одно, а всё сразу:

Любовь. Страсть. Тьму. Свет. Правильность. Грех. Грусть. Счастье. Ярость.

Всё.

Его пальцы касаются моего клитора. Качаю головой.

— Просто трахни меня.

Он рычит.

— Чёрт возьми, нет. Ты кончишь, детка. С меня хватит этих игр.

Не понимаю, о чём он. Но в тот миг, когда он прикасается к нужному месту, мне становится всё равно. Он знает меня лучше, чем я сама. Мне нужно исчезнуть.

Его пальцы мастерски ласкают меня. Скоро я теряю контроль. Выгибаюсь на матрасе, кричу от удовольствия.

Оргазм сокрушителен. Он смывает всё зло, что преследовало меня. Его зубы впиваются мне в горло, кусают так больно, что я стону. По лицу текут слёзы — слёзы освобождения.

Он со стоном изливается. Горячая, взрывная сперма заполняет меня изнутри.

И я эгоистично молюсь о новом ребёнке. Не чтобы заменить Пич. Чтобы начать семью с ним.

Кончив, он выходит, ложится рядом. Его пальцы выводят узоры на моей груди, животе. Смотрю на его лицо — расслабленное, счастливое.

— Ты любишь меня так же, как любил маму? — шепчу.

Он проводит большим пальцем по моим губам.

— Сначала я очень любил твою маму. Но со временем… разлюбил. Мы просто перестали понимать друг друга. Я хотел любить. Заставлял себя. Но я не был влюблён.

Наклоняется, целует меня.

— А в тебя? Я чертовски влюблён. Так сильно, что слов нет. Это не чувство — это буря, что сметает всё на пути. Я не могу её остановить. Не был готов. Знаю только — это лучшее и самое страшное, что случалось со мной.

Хмурюсь.

— Почему страшное?

Опускает ладонь на мою грудь, сам хмурится.

— Потому что я никогда не чувствовал, что не могу жить без кого-то. То, что у нас есть, не имеет смысла за пределами этих стен. Это против всех правил, законов, логики. И я виновен по всем статьям. Но, несмотря на риск, я ныряю в омут с головой. Не думаю о последствиях. Знаю лишь одно: хочу тебя. Если для этого нужно навсегда остаться здесь — останусь. Не хочу возвращаться в мир, где нас назовут мерзостью. И это пугает. Когда я думаю, что я сорокалетний мужчина, спящий с семнадцатилетней дочерью… в голове всё переворачивается. Я каждый день веду эту войну с совестью. А то, что я так легко отказываюсь от той части себя, которой есть дело до мнения других… значит, я теряю себя. Я уже не тот человек, что пригнал сюда фургон. Я зверь, рождённый дикостью. Беру то, что хочу. А хочу я тебя.

Слёзы катятся из уголков глаз.

— Тебе не нужно было меня брать. Я сама отдалась. Я твоя. Здесь или там. Всегда была твоей.

Улыбается, наклоняется, целует сосок. Его дыхание обжигает.

— Завтра я выслежу того ублюдка. А потом вернусь и буду заниматься с тобой любовью, пока снова не забеременеешь. Не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Да поможет мне Бог, я убью каждого, кто посмеет на тебя посмотреть. Ты — мой секрет. Всё, что у меня есть. Никто не заслуживает быть в твоём присутствии. Моя.

В его словах нет игривости. Он абсолютно серьёзен. Одна мысль о том, чтобы увидеть другого человека, пугает. Я чувствую себя в безопасности только с ним.

— Обещаешь?

Он хватает мой мизинец своим.

— Клянусь жизнью. Потому что если что-то встанет между нами и причинит тебе боль — моя жизнь больше не будет иметь смысла.

* * *

Папа собирает сумку. Еда. Оружие. Всё, что нужно для охоты. Когда готово, ведёт меня к нашему первому лагерю. Пока он роется в фургоне, я работаю над повреждённым трейлером. Многое разбито, растаскано животными. С терпением святой медленно вытаскиваю всё наружу.

В глубине трейлера есть ещё что-то. Он почти раздавлен пополам, но я достаточно мала, чтобы протиснуться сквозь помятый металл. Темно, если не считать лучей солнца, пробивающихся через дыры.

В первой пластиковой коробке — одежда. Достаю одну вещь, подношу к свету. Узнаю. Платье с оборками — я была в нём на фотографиях, когда нам с Дрю было по три. На глаза наворачиваются слёзы. Мама сохранила его. Несмотря на свою отстранённость, она забрала эти воспоминания с собой.

Воспоминания о нас с Дрю.

Платье такое красивое. Оно идеально подошло бы Пич.

В горле ком. Сглатываю. Кладу платье обратно, закрываю крышку. Как-нибудь разберу.

В следующей коробке — книги и тетради. Мои. Радостно вскрикиваю, достаю несколько романов. Нахожу пенал и тетрадь, в которой собиралась писать. Жадно набиваю руки, закрываю крышку. За остальным вернусь позже.

С трудом выбираюсь наружу с добычей.

Выхожу — вижу, как папа сидит на камне, свежует кролика.

— Можешь сохранить шкуру? — подхожу ближе. — Думаю, смогу использовать, как медвежью.

Поднимает на меня взгляд. По тыльной стороне его ладони стекает кровь. Ухмыляется, кивает. Здесь, в глуши, на фоне снега, снимающий шкуру с добычи,