— Разве не так поступают пары? Ссорятся, а потом мирятся? — спрашиваю я.

Он поднимает взгляд, в его глазах появляется слабая улыбка.

— Наверное, да. Секс после примирения был чертовски горячим, признаю.

Да. Он был злым, животным. Жестоким и яростным. Я кончила так сильно, что увидела звёзды.

— Да, — соглашаюсь я. — Но в следующий раз, когда будешь злиться… поговори со мной. Здесь слишком одиноко. Ты — единственный человек, который у меня есть. Когда ты не разговариваешь со мной или кричишь… я чувствую себя такой потерянной. Пообещай, что попытаешься.

Он целует мой живот.

— Обещаю тебе. И нашему маленькому ребёнку. Я буду лучшим отцом на свете.

Протягиваю ему мизинец. Он берёт его, сжимает.

Он всегда так делает.

Глава 11

Рид

Хруст снега под чьей-то ногой вырывает меня из тяжёлого, беззвёздного сна. Ещё раннее утро, солнце только начинает золотить края неба. Когда Девон попросила окно, я отыскал одно из немногих целых — маленькое, что было над раковиной в фургоне, — и врезал его в стену хижины. Вырезал отверстие под потолком над столом с восточной стороны, чтобы первые лучи согревали нашу кровать.

После того как я закрепил его деревянными плашками, Девон сшила шторы из порванных простынок. Мне тепло на сердце, когда я вижу, как она обживает это место, делает его домом.

Я прислушиваюсь. Частокол ещё не готов. Надеюсь закончить в ближайшие дни. А пока мы уязвимы. Она спит рядом, её обнажённое тело прижато ко мне — тёплое, доверчивое, беззащитное.

Чёрт, вчера я вёл себя с ней как последний ублюдок.

Глубоко внутри я знал. Знал о ребёнке и сходил с ума.

В голове прокручивались ужасные сценарии: она истекает кровью, одинокая, пытаясь родить наше дитя.

От страха потерять её я отталкивал её прочь.

Протягиваю руку, провожу большим пальцем по её пухлой, безмятежной губе. Она такая невинная. Такая страстная и любящая. Я не заслуживаю её. Но мне всё равно. Я буду любить её вечно.

Наклоняюсь, кладу ладонь на её живот, где покоится наша тайна, и целую её в щёку.

Хруст.

Тело замирает. Медленно выскальзываю из-под одеяла, натягиваю джинсы. Если рядом медведь — пристрелю ублюдка, прежде чем он успеет понюхать воздух. Достаю свой.45 из кармана её джинсов, засовываю нож за пояс. Натягиваю рубашку, подхожу к столу, чтобы встать на него и выглянуть в окно.

Поднимаю ногу — и слышу.

Голоса.

Прежде чем успеваю сообразить, настоящие они или игра воображения, дверь нашей хижины с грохотом распахивается.

На пороге — пожилой мужчина с седеющей щетиной и беззубой ухмылкой. В руке — заточенная палка.

— Какого чёрта… — начинаю я, но он уже бросается.

Он выше, но я тяжелее. Он хватает меня, мы сваливаемся на пол. Я бью его кулаком в лицо. Раз, два, три раза — пока он не отлетает, оглушённый.

— Папа! — низкий голос раздаётся с порога.

Чёрт. Их больше.

В этот момент Девон садится на кровати и вскрикивает. Тот, что в дверях, — парень, ненамного старше неё. Его взгляд, хищный и голодный, скользит по её обнажённому телу. Я бросаюсь на него.

Сзади врывается ещё один, более крупный, и бьёт меня чем-то тяжёлым по затылку. Мир плывёт. Падаю на пол, кряхтя, отчаянно пытаясь удержаться в сознании.

— Папа!

От её крика я резко открываю глаза. Здоровяк сидит у меня на спине, коленом прижимает к полу, приставляет лезвие к горлу. Я беспомощно смотрю, как первый парень приближается к моей дочери.

— Она твоя, Натаниэль.

Чёрт возьми, нет.

— Беги, Девон!

Она визжит, пытается проскочить мимо него нагая, но он хватает её за талию. Тот, что на мне, смеётся, подбадривает, будто это какое-то весёлое представление.

Пытаюсь достать пистолет из заднего кармана — он бьёт меня по руке.

— Сучка дергается, Иезекииль, — ворчит Натаниэль.

— Успокой её, — бросает Иезекииль.

Блядь.

Борюсь, реву — бесполезно. В ужасе наблюдаю, как Натаниэль швыряет мою девочку, как тряпичную куклу. Бьёт её головой о стену хижины. Снова. И снова. Пихает, пинает.

Она кричит, умоляет.

А потом происходит немыслимое.

Он прижимает её лицом вниз к матрасу. Этот ублюдок расстёгивает штаны, раздвигает её бёдра, несмотря на её отчаянные попытки вырваться.

Я понимаю, что он начинает её насиловать, когда её крик срывается на леденящий душу, беззвучный вопль. Моё сердце чернеет от ярости.

— СТОЙ!

Мой рёв ничего не меняет.

Я беспомощно смотрю, как он входит в неё. Снова и снова.

Её рыдания вырывают куски из моей души, разбрасывают их по хижине. Не могу смотреть. Не могу позволить ей пережить это в одиночку.

Наши взгляды встречаются. Я умоляю её глазами: Смотри на меня. Только на меня.

Через несколько мучительных секунд парень стонет, извергается. Встаёт, подходит к Иезекиилю.

— Моя очередь, — рычит Иезекииль.

— НЕТ! — кричу я.

Он с силой пинает меня в ещё не зажившие рёбра. Боль, острая и белая, пронзает всё тело. Я взвываю.

Парень занимает его место, но он не такой сильный. Как только Иезекииль наваливается на Девон, её крики становятся ещё пронзительнее, полнее боли. Он причиняет ей больше зла, чем первый.

Я чернею изнутри. Рывком сбрасываю с себя этого муравья, игнорируя лезвие у горла, боль в боку. Выдёргиваю пистолет из кармана, всаживаю пулю Иезекиилю прямо в лицо.

Он хрипло стонет, падает на Девон, которая продолжает кричать. Разворачиваюсь, стреляю в голову тому, первому, кто лежит без сознания. Оборачиваюсь — парень уже выскакивает за дверь.

Выбегаю за ним. Он быстро удирает. Два выстрела — попадаю ему в плечо, в бедро. Его вопли боли подстёгивают меня, но тут доносится её голос:

— Папочка! Папочка! Папочка!

Как бы ни хотелось догнать и растерзать этого ублюдка — не могу оставить её. Не могу.

Врываюсь обратно. Иезекииль всё ещё на ней. Отталкиваю его окровавленное тело, и в ярости обнаруживаю, что он был внутри. Всё в крови. Она дрожит так сильно, что, кажется, вот-вот разлетится на части.

Вытаскиваю обоих за дверь, чтобы она не видела. Возвращаюсь, обнимаю её.

Она рыдает так, будто мир рушится. Я не могу её успокоить. Не могу.

Дрожащая ладонь гладит её волосы. Я целую её лицо, шею, плечи. Шепчу обещания, которые сам не могу выполнить.

Она дрожит, теряя контроль.

Не знаю, что делать. Всё, что остаётся, — сжать её мизинец в своём.

И тут это происходит.

Низкий, гортанный вой вырывается из её груди:

— Неееет!

Тёплая, липкая жидкость