На этот раз Катрин разделяет мои чувства. Мы вместе смотрели выпуск новостей, и я заметил, какое ошеломленное у нее лицо. «Теперь видишь, романтическое приключение ни при чем… – сказал я и хотел добавить: “Больше напоминает фильм ужасов…”, но ограничился фразой: – Ты могла бы оказаться на ее месте», – и посоветовал не ходить на йогу в следующий вторник. Она молча кивнула, слишком потрясенная, чтобы спорить, но наверняка подумала: «Да, могла бы…»

Дети вернулись от бабушки Жозетты, и мы выключили телевизор: я не мог допустить, чтобы они услышали гнусную новость. К сожалению, теща, не успев переступить порог, вскричала: «Вот ведь ужас! Бедняжка!» Я бросил на нее выразительный взгляд: Анаис и Флориану незачем слушать подобные разговоры, мы с Катрин всеми способами стараемся защитить их от ужасов окружающего мира, в котором полно черных душ… Они дети, Флориан совсем малыш, и я не хочу, чтобы он слишком рано узнал, на что способны некоторые… особи (назвать их людьми язык не поворачивается!).

Анаис

Понедельник, 26 февраля 2001 г.: разбудите меня от этого кошмара

Сегодняшнее утро сначала ничем не отличалось от всех предыдущих: я встала, приняла душ и пошла завтракать. Папа пил кофе и читал газету, мама отхлебывала мелкими глоточками чай и слушала «Радио Классик» (не слишком громко, чтобы папа не злился). Фло еще спал в своей комнате: в начальной школе занятия начинаются в 9:00. Утро как утро. Папа – в костюме, мама – в своих мыслях. Сейчас она скажет мне: «Поторапливайся, а то опоздаешь…» Ей это не грозит, она мама-домохозяйка. Короче, вот такая была диспозиция. Теперь я вспоминаю это как фотографию. Внимание, смотрим в объектив, щелк. Семья Дюпюи почти в полном составе готова начать новый день. Отец сейчас наденет пиджак, возьмет портфель, сядет в машину и уедет. Мать уберет со стола, сметет крошки, велит дочери-подростку не тянуть время (я же говорила!) и практически выпихнет ее на улицу, а потом пойдет будить свое сокровище – семилетнего Флориана (статус: официальный любимчик). Но сегодня утром все было иначе. Вспоминаю – дрожь пробирает. Даже плакать хочется.

В дверь постучали. Довольно громко. Потом позвонили. Несколько раз. Мы все трое переглянулись (впервые). Папа встал, явно недовольный. Пробурчал: «Кто позволяет себе беспокоить людей так рано утром?» Он вышел из кухни и направился к входной двери. Мы с мамой замерли, вслушиваясь в голоса. Папа произнес: «Невозможно… совершаете ошибку». Он, может, и командует людьми у себя на работе и дома тоже, но с полицейскими это у него не пройдет.

Они появились на кухне, и мама изменилась в лице. Их было трое. Папа властным тоном (иногда он это умеет) велел мне отправляться в коллеж, но… не мог скрыть растерянность. Главное для него сейчас было удалить меня из дома. Я подчинилась. Ничего другого не оставалось, особенно при полицейских. Я не стала спорить. Встала и ушла. Ноги меня не несли. Я не поднялась на второй этаж, не почистила зубы, не смогла пройти мимо комнаты Фло, сказать ему: «Внизу творится что-то не то, но ты не волнуйся». (Вряд ли мне бы понравилось, если бы меня разбудили такими словами, а папа с мамой наверняка выдали бы свое классическое: «Занимайся своими делами!»)

Я сдернула с вешалки пальто под пристальными взглядами агентов и выскочила на улицу. Меня затошнило, чуть не вырвало. У дома, рядом с полицейскими тачками, стояли другие полицейские. За кем они приехали? За моей мамой? Но почему их так много? Она ведь не преступница какая-нибудь! Разве можно забирать одного из родителей от детей?

Я весь день мучилась вопросами. Весь день думала об одном и том же. Не могла собраться. Преподы заметили и высказались. Не очень-то это хорошо с их стороны, но все ребята видели, что я не в порядке, и весь день лезли с вопросами, переглядывались, как будто спрашивали: «Наверняка что-то случилось, но что?» Я старалась держаться, но выходило плохо… Артистка из меня никакая (хотя я, как тебе известно, занимаюсь в театральной мастерской).

Так всегда бывает: хочешь, чтобы время прошло быстро, а оно ползет как черепаха. Весь день я мечтала вырваться из коллежа и вернуться домой. К Фло и родителям. Чтобы все снова были вместе, как обычно по вечерам, пусть даже мы не всегда веселимся.

А еще я весь день сомневалась. По наитию. Как будто знала, что одно место за столом во время ужина останется свободным. Как будто уже понимала…

Я вспомнила пропавшую с курсов йоги. Больше не «пропавшую». Ее нашли. Мертвую. (Я вчера узнала от мамы, и в коллеже все только об этом и говорили.) Семья надеялась, что она жива, но вышло иначе. Наверное, им было бы легче считать ее исчезнувшей навек, но живой. Бр-р, ужас!

Ладно, короче: не понимаю, как это может быть связано с моей матерью. Она была едва знакома с несчастной. И потом, это же моя мама! Уж я-то ее знаю, она не преступница и не могла такое сотворить. Моя мама! Она совсем другая, для нее нарушить закон просто немыслимо… Да она дорогу переходит только по подземному переходу или по зебре, дождавшись, когда загорится зеленый свет, и скорость никогда не превышает, если ведет машину… Не понимаю, что им от нее нужно… Судя по утренней «высадке десанта» и серьезным лицам, полицейские заглянули не чайку попить. Все гораздо серьезнее. Как будто они ее подозревают. Считают, что она замешана. А ведь… Стоп (я повторяюсь).

Когда я вернулась, меня встретила бабуля. Она изо всех сил изображала, что это нормально, но в ее присутствии вечером на неделе нет ничего нормального! Она обняла меня, как будто хотела утешить, потом сказала: «Твой отец вернется поздно, он попросил меня приехать». Я с трудом сглотнула, хотя «вернуться поздно» – это все-таки вернуться. Но бабуля Жо ни слова не сказала о маме, как будто не решалась, а я должна была все понимать. Что понимать? Я спросила: «Где мама?» Бабуля опустила глаза, пробормотала: «Она все еще в комиссариате», – и снова попыталась меня обнять, но я уклонилась. Мне нужны были не жесты, а слова. Объяснения. Я хотела, чтобы меня успокоили, но поняла, что Жо на это не