Девушка подняла глаза к небу, где бледная луна плыла сквозь тонкую дымку облаков, похожая на бледный след памяти.

— Я всё ещё здесь, — прошептала она в пустоту.

Слова расселись по ночи и, возможно, были сказаны больше для себя, чем для тех, кто остался внутри: «Я — только я». Свобода стоила ей пустоты, и за это приходилось платить. За каждым решением шла цена: потерянные лица, потерянные дома, исчезнувшие имена.

Она села прямо на песок, закрыла глаза и впервые позволила себе выдохнуть, глубокий и долгий — как будто сдавала долг, накопленный годами напряжения. Завтра начнётся новая жизнь: снова фальшивая, снова под чужим именем, снова полная масок и расписаний, но — по её правилам. Она провела пальцем по линии на ладони, словно утверждая маршрут, и впервые за долгое время поняла: у неё есть люди, которые пойдут за ней, и это — маленькая победа.

Ночь сгладила контуры, и лишь ветер унес куда-то её слова. Она встала, стряхнула песок с одежды и пошла к дому — туда, где ждала карта, сигареты и команда, готовая двигаться дальше. Снаружи море продолжало свой монотонный счёт: волна — отбой; волна — прибой. Так и они: шаг — привал; шаг — потеря; шаг — жизнь.

…

Прошла неделя. Ночи в доме стали длиннее, как будто сами стены тянули время, чтобы дать людям пережить ещё одну бессонную смену ожидания и вины. Эмилия уже уснула — её дыхание ровное, как метроном, и в темноте спальни лицо казалось твердым и спокойным. Киллиан поцеловал жену в лоб и поднялся. В коридоре всё было приглушено: часы тихо тикали, лампа в прихожей отбрасывала узкий круг света на старый деревянный шкаф.

Киллиан стоял у этого шкафа и смотрел на ладонь — на линию, которую не мог прочитать ни один прорицатель. Он вытянул из ящика тот самый старый телефон: поцарапанный корпус, слегка стертый серийник, отдельная сим-карта — и в памяти одно единственное имя. Телефон пахнул табаком и временем. Он держал его так долго, что пластик отпечатался в пальцах.

Он не хотел набирать этот номер. Он обещал себе не делать этого. Но долг отца и та тяжесть на груди, что сковывала его уже несколько лет, перевесили гордость.

Он нажал клавишу вызова. В трубке зазвучал гудок — два, три, четыре. Сердце Киллиана билось громко и грубо; в голове перелистывались сцены, которые он старался стереть: взгляд дочери в ту ночь, когда она ушла; крики в гостиной; тишина после ухода.

На другом конце провода ответили. Голос был не тот, кого можно было назвать мягким: он был сухим, контролируемым, с лёгкой железной улыбкой, которую можно было услышать, даже если собеседник молчал.

— Найди её, — произнёс Киллиан, голос у него сорвался на середине слова.

Пауза. Только вдохи, ровные и спокойно уверенные. Потом, как будто сквозь тонкую улыбку:

— Вы ведь знали, что она не захочет, — сказал голос, в котором слышалась почти ленивое равнодушие.

Киллиан проглотил комок.

— Я знаю, — ответил он, — но она моя дочь. Ты должен хотя бы знать, где она.

Через телефон — тишина длиною в секунду, а Киллиан в этот миг видел её лицо, совсем-совсем на ощупь, и не мог понять, доколе он будет платить ценой обмана и молчания. Но голос человека в трубке не стал смягчаться.

— И ты, дядя, хочешь, чтобы я привёз тебе беглянку в цепях? — прозвучало едко, с издевкой.

Киллиан почувствовал, как по позвоночнику поползла ледяная дрожь. Он резко вдохнул и почти шепотом произнёс:

— Не смей. Я не прошу твоих методов. Я прошу… чтобы она вернулась. Живой.

Слова выползли из него с трудом; в кульминации не выдержал голос — в нём проступила дрожь от бессилия.

Ответ длился слишком долго для человеческого разговора. Потом мужчина говорил медленно, точно подбирая каждое слово, как будто это был не звонок, а сделка:

— У меня есть свои люди в Калифорнии. Я могу посмотреть. Но если я её найду и приведу к вам, — он сделал паузу, — она не будет рада, мистер Андрес.

Киллиан ухватился за это и, будто за спасительную соломинку, ответил жёстко:

— Переживёт. Просто… найди её, Виктор.

Имя произнеслось тихо, почти мольбой. Мужчина на другом конце не выдал ни одобрения, ни тонкой иронии, но в конце слышалось что-то, похожее на кивок:

— Хорошо. Я погляжу. Но помните: у каждого действия есть цена. Я попрошу кое-что взамен, простите за бестактность.

Линия загудела в момент, когда Киллиан положил телефон на ладонь и не решался оторвать взгляд от тёмного экрана. Он чувствовал себя предателем и в то же время — человеком, который совершил слабость ради дочери. У него внутри стоял раскат грома: ответственность, вина и надежда — все смешались в одну тяжелую комок.

За дверью, в тени коридора, стояла Луиза. Она услышала не только слова, но и тот шёпот, который остался после. Руки её непроизвольно поднялись к рту — жест, чтобы не выдать себя и одновременно попытка остановить бранную фразу, которая рвалась наружу.

«Твою мать!» — вырвалось у неё в голове, но голос она не подала.

Луиза знала, что этот звонок меняет правила игры. Она видела в глазах Киллиана не гордость человека, а испуг и пустоту. Она знала и ещё кое-что: что Виктор не делает ничего просто так. И та мысль, что он теперь «пойдет» на её поиски, заставляла кровь застыть в жилах.

Виктор?

Виктор Энгель?!

Телефонный звонок оборвался, оставив за собой лишь гулкое эхо в просторной комнате. Виктор небрежно, почти властно, положил трубку на полированный стол, а затем откинулся в своем массивном кожаном кресле. Он провёл рукой по волосам цвета платины, разметав их в легком беспорядке. В его движениях чувствовалась скрытая мощь, даже в таком простом жесте.

В массивном камине уютно трещал огонь, бросая пляшущие тени на стены и отражаясь в глубоком бордовом цвете вина в бокале, стоящем рядом с ним. На столе, среди идеально разложенных бумаг и блестящих дорогих ручек, лежало фото. С него на него смотрела Валерия. В белом платье, которое, по идее, должно было символизировать невинность, но на ней оно выглядело вызовом. Гордая осанка, чуть приподнятый подбородок, и взгляд… В ее глазах было больше стали, чем у большинства мужчин их рода, чем у многих его конкурентов. Непокорность. Дикость. Именно это его