— Эм… Я никого не вижу, — сказала Эшли.

Нет?

— Одна из них — Хартли, яблочный ребенок, как Офелия. Она общается с животными. Другая — ее мать, принцесса Обри из Эйрарии. Она съела яблоко. Теперь они вдвоем хранители леса.

— Еще больше яблочных детей, — вздохнула Эшли. — До недавнего времени я не знала ни одного, теперь же знаю троих.

Я склонил голову перед Хартли, потом перед ее матерью. Я видел их раньше и извинился, но мне все равно захотелось сказать:

— Простите. — я не просто убил девушку. Я убил человека, которого она любила.

Уорик, бывший король троллей, сделал все, что было в его силах, чтобы спасти ее, пока я не выпотрошил его.

Я пытался возместить ущерб, заплатив за эту конюшню, чтобы защитить ее дерево, а также тюрьму Фарры. Но как можно загладить вину за такое преступление?

Сколько раз я видел Хартли, она ни разу не ответила на мои извинения. Она лишь улыбалась мне, как будто все прощено и не нужно ничего возмещать. Эта мысль озадачила меня. Сегодня же она выгнула бровь, бросила взгляд на Эшли и пошевелила бровями. Затем Хартли удивила меня еще больше, отведя большой палец вправо.

Любопытствуя, я проследил взглядом за ее пальцем. Уорик. Он был здесь. Высокий, мощный, с рогами, клыками и множеством шрамов. Он подошел к Хартли и обнял ее за талию. Она положила голову ему на плечо, излучая удовлетворение, как будто говоря мне, что я наконец-то могу простить себя.

Не знаю, как духи связали сущность тролля с лесом, но я буду вечно благодарен им за это.

Хартли пробормотала что-то похожее на: «Время близится. Скоро гроб треснет, и вернется настоящая любовь Фарры. А может, она сказала «Трули», а не «настоящая любовь». Фарра и Трули очень любили друг друга. Если Трули вернется, то гроб действительно треснет. Я снова увижу свою подругу.

— Почему ты рассказываешь мне об этом, Саксон? — мягко спросила Эшли.

— По множеству причин. — я сомневался, что она поверит более чем в несколько из них.

— Я знаю, что ты считаешь меня теперь двумя разными людьми, и это прекрасно, возможно, но Леонора все еще внутри меня, все еще слышит. Если она что-то сделает… скажет кому-то…

Она боялась, что я буду винить их обеих?

— Что бы ни случилось, мы с этим справимся. — придется. — Ты будешь часто возвращаться в эту конюшню, и я не хочу, чтобы тебя что-то удивило. Теперь ты знаешь, что здесь должно быть, а что нет. — я кивнул на прощание остальным, затем вывел принцессу из комнаты, взял одеяло и сумку с нашими припасами и вышел на улицу.

Пока мы раскладывали еду на покрывале, драконы летали кругами в небе над нами — заклинание Офелии скрывало их от посторонних глаз даже там, наверху. Я заплатил немало золота за то, чтобы ни один птицоид не смог заметить это место с воздуха.

— Среди птицоидов есть такой обычай, — сказал я, намазывая клубничный джем на кусок хлеба. — Когда пара остается одна, один кормит другого с руки.

Эшли с интересом на меня посмотрела.

— Что означает этот обычай?

— Что эти двое питают друг к другу глубокую привязанность. — я предложил ей хлеб, надеясь, что она поймет. Что она хочет того же, что и я.

Она посмотрела на хлеб, потом на меня. На хлеб. На меня. Понимание боролось с нервозностью, пока моя хитрая принцесса не наклонилась, чтобы откусить от хлеба, пока я его держал.

Внутри меня затрепыхалось удовлетворение, говорившее о приближении бури. Она поняла и приняла.

Когда Эшли предложила мне виноградину в ответ, я взял фрукт ртом. Пока жевал и глотал, она улыбалась, глядя на свои колени, и сияла от удовольствия. Удовольствие, которое я доставил ей простым актом привязанности.

Тот гул удовлетворения, который я почувствовал мгновение назад? Тот, что сигнализировал о приближении бури? Буря разразилась, и на меня обрушился ливень удовольствия. Ветер покоя ворвался внутрь, закружил вокруг, заключая в центр спокойствия. Эта девушка…

Она была дождем и ветром.

Я наслаждался моментом… пока драконы не приземлились на край одеяла. Пэган бросила убитую ею крысу, и Пайр поджарила ее тонкой струйкой огня.

Я подавил звук, похожий на полустон, полусмех.

Пока Пайр прыгала от нетерпения, Пэган подхватила зубами обугленное тело и предложила его Эшли.

— О, Боже правый, — пробормотала она, положив руку на живот. — Это, хм, такая хорошая работа, детки. Ваша охота и умение готовить достойны похвалы. Но мать никогда не отнимает еду у своих детей. Она всегда отдает. Поэтому я дарю эти останки вам. Пожалуйста, мои дорогие, ешьте.

Пэган, казалось, пожала плечами и, откинув голову назад, подбросила крысу в воздух и поймала ее ртом.

Эшли выглядела испуганной, когда хлопала в ладоши, и я подавил улыбку. Сжал ее руки и поцеловал одну ладонь, затем другую.

У нее перехватило дыхание. Эшли посмотрела на меня, а я — на нее. Веселье сменилось жаром. Мы смотрели друг на друга, вдыхая друг друга.

Дракон врезался в нее, и момент был разрушен.

Я отвел взгляд.

— Давай приступим к работе, — предложил я.

— Д-да. Давай.

Когда мы чистили конюшню по одному стойлу, я спешил переносить все, что считал для нее слишком тяжелым. В общем, все. При этом она напевала себе под нос, и вскоре я уже широко ухмылялся, не в силах остановиться. Девушка не могла долго петь, но от нее исходила такая радость, что мне хотелось слушать ее вечно.

— Думаю, малыши будут счастливы в своем новом доме, — сказала она мне, удовлетворенно кивнув.

— Я буду охранять их счастье ценой своей жизни, — поклялся я, и она расслабилась.

После первых нескольких часов уборки Эшли почувствовала усталость, на ее лбу выступили бисеринки пота. Но она ни разу не пожаловалась.

Я отнес ей флягу с водой, открутив по пути крышку.

— Осталось еще немного, — настаивал я, пока она пила.

Когда Эшли закончила, я брызнул несколько капель себе на пальцы и прижал их к ее затылку. Она закрыла глаза, на краешке ее губ заиграла легкая улыбка.

— Спасибо — она посмотрела мне в глаза и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку.

Когда она, посвежевшая, унеслась прочь, я изумился. Всю свою жизнь я считал, что сила — это испытание физической стойкости. Это была непростительная ошибка с моей стороны. Эшли продолжала доказывать, что она умственно и