— Иди покорми его, — тихо сказала мне хозяйка дома.

— Я падаю от голода. Хотите, чтобы выронила его?

— Накорми его, потом поешь сама. Сколько влезет, — ответила она, теряя терпение.

Я взяла ребенка от пустой груди Марики. Та сунула ее в платье и принялась махать ложкой быстрее прежнего. Я прошла с ним в ее спальню. Когда она начала верещать, раздался рык Фабы, и все притихли.

Откуда в этом еле живом тельце берется молоко, я не понимала. Если считать, что я встала в восемь часов, то сейчас должно было быть часов одиннадцать. Меньше быть просто не могло. Зимой рассвет не начинается раньше.

Утром эти дети опустошили меня досуха, а сейчас, как только малыш принялся за грудь, из второй полилось рекой. В комнату один за другим прошла пара близнецов, залезли на кровать и принялись драться за вторую грудь. Становилось легче. Когда все трое уснули, я завязала шнуровку на платье, вынула из кармана расческу, с огромным трудом расчесала волосы. Вьющиеся, светлые, чуть ниже плеч. Завязала их полоской ткани, оторванной от тряпки, и вышла в кухню. Все пили из огромных глиняных чашек дымящийся отвар в прикуску с грязными от угля лепешками.

Я посмотрела на котелок, стоящий в центре. Фаба движением руки подвинула мне свою железную миску с ложкой. Я встала и выложила из котла деревянным половником остатки чего-то среднего между кашей и мясным рагу с овощами. Раньше я ни за что не стала бы есть из чужой миски, но не сейчас.

Незаметно отерла ложку о платье под столом и зачерпнула первую ложку. Жадно, не чувствуя ни вкуса, ни запахов, к которым нос уже привык, не испытывая отвращения и страха к этим людям. Молодой организм хотел жить, кормить ребенка и продолжать род. Только когда меня оставили мыть посуду, я поняла, что ела сваленные в кучу остатки. Была отдельно каша и отдельно рагу.

Храп начался через несколько минут после того, как все разошлись по своим углам. Я устала, но была рада, что осталась одна. Вытянула из печи большой котел, стоящий на чем-то, похожем на крышку. Благодаря этому его можно было подтянуть к себе, а не вытаскивать ухватом.

Налила воды в бадью, бросила туда обе свои рубахи, низ от изорванного платья и помешала палочкой, похожей на веселку для теста. Хорошо бы было вскипятить все это, но было не до жиру. Пока мыла посуду, скоблила жирный и липкий стол, отмывала котлы, вода в бадье с бельем остыла. Насколько смогла, постирала все руками, отжала и вынесла на улицу. Развесила рубахи за сараем, проверила, чтобы их не унесло ветром, вылила грязную воду. Набрала снова снега и вернулась в дом. Все спали, как будто позади была бессонная ночь. Даже взрослые дети Сирены. Или они сидели так тихо, что не было слышно даже шепота.

Я осмотрелась и нашла за печью корыто. В нем, скорее всего, стирали и мылись. Решила, что это я сделаю завтра, в очередную «сиесту». А пока налила еще горячей воды, взяла с печи то ли полотенце, то ли небольшую простыню и вышла на улицу. Разбавила кипяток снегом, сняла платье и, стоя на соломе, поливала себя из ковша, стараясь не успеть замерзнуть. Голова, конечно, не промылась, но стало настолько легко, что жизнь показалась почти сносной.

Вытерлась насухо, натянула одежду и вернулась в дом.

За столом Бартал наливал из котелка отвар. Я поставила пустую кружку. Он налил и мне. Надеясь, что мне не настучат по рукам, достала из-под тряпки две неаккуратных лепешки из трех и ушла на свою лавку. Там принялась жадно есть. Казалось, я никогда не наемся, и эти вечно голодные дети оставят от меня в скором времени сухую мумию.

Из угла вышла старшая девочка и присела рядом со мной. Она смотрела на лепешку, но я только ускорилась и даже не подумала делиться. Оставшуюся съел ее отец за столом.

— Альби сейчас у нежити? — вдруг негромко спросила она.

— Кто? — переспросила я.

— Маленький Альби, которого ты не могла родить, — уточнила девочка, и у меня по спине поползли мурашки.

— Но он же родился? — аккуратно и очень тихо спросила я в ответ.

— Да. Ты так кричала, что в загоне метались свиньи, — девочке, судя по всему, нравилась эта тема. Или она просто нашла наилегчайший путь к моему унижению, поскольку бить меня пока не смогла бы.

— Все кричат, — ответила я. Послать бы ее ко всем чертям, но она оказалась носителем той информации, которую никто мне не мог здесь дать. А скажи я, что не помню, так они свалят на меня всех собак.

— Марика так не орала, когда рожала Фреда, — хмыкнув, вывалила девочка важнейшую информацию.

— Она больше меня в три раза, и это ее третий ребенок, — я даже улыбнулась, чтобы эта маленькая дрянь не поняла, что я сейчас не обороняюсь, а вытаскиваю из нее нужные мне сведения.

— Так он у нежити?

— Я не знаю никакой нежити, — скривив рожицу, ответила ей.

— Вы с Фабой отнесли его в замок нежити. Продали его за тёлочку. Осенью, когда она вырастет и отелится, у нас будет молоко. Тогда и тебя тоже можно будет продать. Только вот что за тебя дадут… — девочка с лицом своей матери слезла с лавки и направилась к столу.

— А ты не думала, что тебя тоже отдадут замуж. И спать ты будешь на лавке? — не удержалась я с ответом.

Бартал посмотрел на меня свирепо и стукнул по столу кружкой. Заорал Фред. Теперь я знала, что младшего сына Марики зовут Фред. А моего… моего зовут Альби. И я его обменяла на теленка. Эти мысли еще больше делали происходящее невозможным.

«Нет, это не я его обменяла. Это Фаба обменяла», — пронеслось в голове.

Я легла на свою лавку, подложив под себя зипун и платок. В доме было тепло, и меня начало клонить в сон. Не знаю, сколько я спала, но когда Марика беспардонно подняла меня за плечо и сунула мальчика в руки, на улице начало темнеть. Фабы не было. Мужчины носили из дома ведра, которые им подавала Сирена. Видимо, кормили скот.

Ночью Марика стащила меня с лавки на пол, правда, бросила у печи одеяло со своей кровати. Привела близнецов, принесла младенца и, уложив меня с ними, ушла спать.

Теперь я спала с детьми у печи на полу. Через пару дней к нам присоединились