Проснулась я от лёгкой тошноты. Голова гудела, во рту пересохло, глаза щипало. Казалось, я спала целые сутки. В теле — слабость, как после долгой болезни. Стоило только попытаться подняться, как мир тут же поплыл перед глазами, а тошнота подкатила горечью к самому горлу.

За окном занимался бледный рассвет, я прислушалась: тишина. Все ещё спали. Только за стеной тихо тикали часы.

На прикроватной тумбочке стояла ваза с яблоками — крупными, красновато-золотыми, наливными. Я взяла одно, надкусила. Кисло-сладкий сок освежил пересохшее горло, и тошнота сразу отступила. Я не удержалась — съела всё до последнего кусочка, и лишь когда головокружение и тошнота отступили, пошла в ванную и попила воды прямо из-под крана, как в детстве.

Вернувшись в спальню, я нырнула под одеяло и снова уснула.

Второй раз я проснулась от запаха кофе. тошноты не было и в помине, только зудящее чувство голода внутри. Я переоделась в то самое своё любимое платье, расчесала волосы, и, собравшись с духом, вышла в гостиную.

Отец уже ждал за накрытым столом. На белой скатерти блестели приборы, а от тарелок шёл пар. Я села и набросилась на еду, даже не стараясь сохранить приличия: мясо, хлеб, овощи исчезали с пугающей скоростью.

— Доченька… — Александр Морель сидел напротив и не отводил от меня взгляда. На его глазах блестели слёзы. — Что же они с тобой сделали…

Я попыталась улыбнуться, но жевала слишком жадно, и получилась жалкая гримаса.

— Сначала ты расскажи, пап, — выдохнула я, запивая еду соком. — А потом… потом я.

Он откинулся в кресле, потер лицо ладонями и надолго замолчал, потом тяжело вздохнул, словно не желая возвращаться в прошлое.

— В тот день, когда ты исчезла, — начал он, — мы подняли на ноги весь город. Камер наблюдения почти нигде не оказалось, но удалось восстановить твой маршрут по обрывкам. Тебя видели идущей по улице в ярости, потом… след обрывался.

Я затаила дыхание.

— Мы вызвали кинологов. Собаки довели до места, где на асфальте нашли кровь. Твою сумочку и телефон. Последнее, что осталось — твой крик и звук удара на записи службы спасения.

Он закрыл глаза, будто снова переживал тот момент.

— Все подумали, что тебя убили. Искали преступников, проверяли каждый след. Но чем дальше копали, тем яснее становилось: дело нечисто. Я вышел на людей, которые упоминали… стычку во владениях неподалёку.

Он замялся, сжал губы.

— Владениях кого, пап? — я тихо спросила, хотя догадывалась, какой будет ответ.

Он бросил на меня взгляд — острый, изучающий.

— Народ в целом понятия не имеет о таких… существах, — наконец произнёс он. — А я знаю, потому что работаю с ними: продаю им оружие, заключаю контракты. Я как раз и приехал сюда, чтобы подписать очередной контракт, а ты попросилась со мной, потому что хотела поговорить. Они — полулюди, полузвери.

— Оборотни? — выдохнула я.

Он вздрогнул.

— Да. Но не думай, что я испытываю хоть каплю уважения к этим… животным. Я торгую с ними только потому, что у них есть деньги. И потому что им нужно то, что создаёт моя корпорация.

Я сидела, не мигая. Внутри всё похолодело. Ах, если бы ты только знал, папа, что твоя дочь теперь — одна из них…

Так мы и сидели в тишине, когда в дверь номера раздался настойчивый стук. Охранник у входа что-то спросил по рации, затем приоткрыл дверь.

И тут в комнату буквально ворвался высокий брюнет в дорогом костюме, с сияющими глазами, и быстрым, уверенным шагом.

— Ника! — выдохнул он с восторгом, почти крикнув, — любимая, наконец-то ты нашлась!

Я онемела. Память взорвалась вспышкой: да, именно из-за него мы тогда и поссорились с отцом…

Леон Мартен.

Мой жених.

Глава 38

Ника (Айлунна)

Леон Мартен. Имя, от которого у меня сводило скулы. Человек, которого отец называл «моей судьбой» и «моим будущим», был его правой рукой и партнёром по бизнесу. Тогда, когда всё это только начиналось, я бунтовала, спорила, отнекивалась, придумывала причины, лишь бы не соглашаться на помолвку. Но отец умел настаивать. И в конце концов я сдалась, хотя сердце при этом будто свинцом налилось.

Не потому что любила кого-то другого — нет. И я была уверена: Леон тоже не питал ко мне никаких чувств. Это был чистый расчёт — удобный союз, выгодный им обоим, но не мне. Для Леона — прочная связь с империей Мореля, для отца — надёжный зять и верный партнёр по делам. А я… я была лишь частью сделки.

И вот теперь он стоял передо мной — красивый, уверенный, ухоженный, как всегда. Костюм сидел безупречно; от лацканов тянуло лёгким ароматом дорогого парфюма.

Те же внимательные серые глаза, чуть прищуренные, и тот самый лукавый блеск, который я всегда так ненавидела за фальшь.

Отец стоял рядом и молчал. Он не произнёс ни слова — только наблюдал. В его взгляде читалось что-то настороженное, будто он взвешивал, как я отреагирую.

— Любимая, — сказал Леон с притворной теплотой, — я едва не сошёл с ума, пока тебя искали.

Слова ударили как пощёчина. «Любимая?» — хотелось мне крикнуть. — «Ты никогда меня не любил.» Но я лишь опустила глаза, а в голове вспыхивали воспоминания о моих любимых: янтарные глаза Кая, мягкая шерсть Арсена под моей ладонью…

— Простите… — выдавила я едва слышно, обращаясь скорее к отцу, чем к нему. — Я устала.

Я развернулась и ушла в спальню, не оборачиваясь. Я закрылась изнутри. Тишина ударила по ушам. Только собственное сердце стучало громко, будто отбивая ритм: беги.

Я опустилась на край кровати, прижала ладони к лицу. Отец… Ему я была рада. Но жених. Что теперь с ним делать? Папа ведь наверняка будет настаивать на своём…

Мысли путались. Перед глазами вспыхивали лица — то Кая, то Арсена, то Леона с его холодной, расчётливой улыбкой. Я легла на бок, не раздеваясь, и закрыла глаза.

Сон был тревожный, прерывистый. Я то падала в темноту, то всплывала на поверхность.

Разбудил меня рассвет и резкая волна дурноты. Я едва успела добежать до ванной. Меня рвало. Тело дрожало, ладони скользили по прохладной мраморной плитке.

«Не надо было есть так жадно вчера,» — оправдывалась я сама