– Пахлавы не будет? – повторила Марьям, не дождавшись ответа. Наложницы уже посмеивались над ней, но прятали улыбки за чашками чая.

– Враг у ворот, а ты думаешь только о том, как послаще поесть и побольше поспать, – пристыдила ее Масуна. В зале тут же стало тихо. – Все будет, как только наместник, да ниспошлют ему духи долгих лет жизни, победит врага.

– Да будет так, – повторили женщины. Вернулись к трапезе, но ели молча.

Я думала о словах мачехи. Что-то мне подсказывало, что она знала, в каком сложном положении мы оказались, и все надеялась на лучший исход. Мне бы ее уверенность.

Со стороны казалось, что отец ничего не делает, чтобы защитить нас. Быть может, я чего-то не знала. Следовало положиться на его мудрость и милость богов, но мне этого было мало. Я не могла стоять в стороне, хотя и не представляла, как помочь.

– Ты вся горишь, Асия, – произнесла Масуна. Ничего нельзя было от нее скрыть. – Ты больна?

– Страдает от любовной лихорадки, – ответила вместо меня Наиля. Она пользовалась особой благосклонностью отца и бывала в его спальне едва ли не чаще, чем моя мачеха. – Она вошла в пору, а наместник все никак не выдаст ее замуж. Неужели нет достойного мужчины для нашего цветка?

В мои девятнадцать это и правда было странным. Отец не спешил расставаться со мной то ли потому, что сильно любил, то ли по иным причинам. Я была его последней дочерью. Мои младшие сестры не выжили, погибнув от морового поветрия. За несколько последних лет ни одна из наложниц не понесла от Рахима. Я подозревала, что здесь не обошлось без Масуны, но доказательств у меня не было.

– Наместнику виднее, – отрезала мачеха. – Вижу, все наелись и маются от безделья?

Она хлопнула в ладоши. Служанки бросились убирать недопитый чай и кнаффе. Никто не посмел возразить. Девушки и женщины спешно покинули зал для трапез и переместились в зал рукоделия. Я встала вслед за ними, но Масуна преградила мне дорогу.

– На тебе лица нет. Отправляйся в свою комнату и приведи себя в порядок. Я пришлю лекаря, чтобы осмотрел тебя.

– Не нужно лекаря. Я не выспалась и потому…

– Что же помешало тебе спать? Не та ли любовная лихорадка, о которой говорила Наиля? Скоро пройдет.

Я вспыхнула. Как эта невыносимая женщина умела перевернуть любое слово в свою пользу! Я закрыла глаза, глубоко вдохнула, выдохнула и ответила:

– О чем ты говоришь, когда враг у ворот? О чем твои мысли? Впрочем, думай, что хочешь.

Я протиснулась мимо нее и вышла. Масуна что-то бросила мне вслед, но я не услышала ее. Сбежала, чтобы не наговорить лишнего, спряталась в своей комнате. Злость вытеснила все остальные чувства, но злилась я больше на себя, на собственную беспомощность и неспособность достойно ответить мачехе.

Чтобы выжить в гареме, нужно обладать спокойствием верблюда, зрением орла и жалом змеи вместо языка, но казаться испуганной ланью, нуждающейся в защите. Ложь претила мне, притворство раздражало. Я старалась избегать интриг, никого не выделяла, ни с кем не сближалась. Со смертью Абхи потеряла единственного человека, которому могла открыть душу, и тяготилась этим.

Я поднялась на террасу. Под сенью деревьев, в тени и прохладе мне даже думалось легче.

– Дочка, как вовремя ты появилась. Иди ко мне.

Я не поверила своим глазам, увидев на скамье наместника Рудрабад-калеа. Села на покрывало у его ног. Положила голову ему на колени. Я так нуждалась в нем.

– Отец, я соскучилась по тебе, по нашим разговорам.

– Ты уже выросла, Асия, и не нуждаешься во мне, как прежде, – произнес он, будто прочитал мои мысли. – Ты никогда ни в чем не знала нужды и отказа. Я сделал все, чтобы ты была счастлива.

Я смотрела на отца, пытаясь понять, что он задумал, зачем начал этот разговор.

– Ты похожа на мать. Такая же свободолюбивая и упрямая. Но в тебе есть и мои черты. Ты знаешь, когда нужно промолчать и уступить. Она этого не умела.

Отец слишком редко рассказывал мне о маме. Я слушала, затаив дыхание, боясь неосторожным вопросом разрушить то доверие, что возникло между нами.

– Этот сад я разбил для нее. Рабы дни и ночи носили землю, сажали деревья и кустарники, которые я приказал привезти из разных уголков Декхны, и все для того, чтобы порадовать ее. Она носила шелка и хлопок, пурпурные и лазоревые покрывала. Ее руки украшали золотые браслеты. Рубины, сапфиры, изумруды – что только я не дарил ей. Я бросил весь мир к ее ногам, а она отвергла меня. Только и делала, что сидела здесь, на самом краю, смотрела на восток от восхода до заката.

– Может быть, она тосковала по дому?

– Асия, ты еще так молода и многого не понимаешь. Я выкрал ее из крошечной деревни. Что ждало ее там? Нищета и тяжелый труд, от которого ее красота увяла бы раньше времени.

– Но ты лишил ее дома!

Дома, в котором она могла быть счастлива, подумала, но не осмелилась произнести вслух.

– Замолчи! Ты сейчас говоришь как твоя тетка.

– У меня есть тетя?

– Была. Я разрешил Абхе заботиться о тебе, поскольку то была последняя воля твоей матери. Потребовал, чтобы она молчала о вашем родстве.

– Как звали маму?

– Не знаю, – пожал плечами отец. – Я никогда не спрашивал. Я дал ей имя Фируз из-за бирюзового цвета глаз. Знаешь, на какое имя она отзывалась? Абда, рабыня. За мою любовь она отплатила мне черной неблагодарностью.

Чем больше я слушала отца, тем сильнее недоумевала. Неужели он не понимал, что даже сделанная из золота клетка все равно остается клеткой. Моя бедная мать тосковала, а он не желал думать о ее чувствах, прислушиваться к ней.

Отец встал, подошел к краю террасы. Несколько мгновений вглядывался в линию горизонта и, наконец, поманил меня рукой.

– Смотри. Видишь, как клубится пыль на горизонте?

– Приближается буря?

– Нет, спасение. К ночи войска Фахри ибн Умара достигнут вон тех барханов и подадут нам знак. Они ударят в тыл врага, а мы отсюда, со стороны ворот. Не пройдет и дня, как мы победим.

Мне бы радоваться, но