Врановские однозначно не станут платить миллион деревянных за уже обещанную им княжну. Но, возможно, дадут в долг? Есть у них миллион? Это же баснословная сумма!

А если даже есть, чем потом отдавать?..

Я невидящим взглядом смотрела в каталог, мысленно перебирая варианты. За окном постепенно темнело, город тонул в вечерних сумерках, чтобы вскоре уйти на дно влажной беспросветной ночи.

— А что Рублёвские? Отказались дать в долг?

— Согласились. Под залог всей библиотеки и под двадцать процентов годовых. Сказали, что, учитывая наше текущее финансовое положение, это будет кредит высокой категории риска, отсюда и повышенная ставка. На самом деле они просто хотят наложить лапы на наши сокровища. Савелий Рублёвский за последние годы трижды писал, прося продать ему летопись их рода. Василий Андреевич каждый раз ему отказывал, называя предлагаемую цену необоснованно низкой. Несмотря на это, мы связались с Савелием Рублёвским на позапрошлой неделе и предложили достойную сделку. После изнурительного торга он согласился. Однако те шестьдесят тысяч клан все равно не спасут, — проговорил Виктор, не отрываясь от книги. — А с той летописи мы сняли точную копию. На всякий случай.

— Ясно.

Торговаться с Рублёвскими — всё равно, что по болоту голышом ходить. Мало удовольствия. Раз уж отец и на это пошёл, значит, действительно испробовал все доступные способы. Я прикрыла глаза и вздохнула, пытаясь обрести внутреннее равновесие.

Быть может, этот Огневский не так уж плох. Быть может, врёт молва, и жену он всё-таки не сжёг.

Ага, как же! С чего бы ей тогда умирать? От невыразимой радости делить с Яровладом постель? И аскеза у Богомольских к чему тогда была?

Просто так даже пиявки не присасываются.

Нет дыма без огня.

А если мой будущий супруг — убийца с бешеным нравом, лучше как-то подготовиться. Может, я смогу гасить вспышки его гнева? Да, это крайне неприятно, но не смертельно же.

Меня скорее волновало то, как воспримет новость Александр Врановский. Никто же не знает, что три месяца назад он связался не только с отцом, но ещё и со мной…

Глава 3

Осталось 937 единиц магии

Я мысленно перенеслась на три месяца назад, в сезон дождей.

Первой на ворона, приземлившегося на окно светлицы, обратила внимание Лазурка. Она аж подпрыгнула от счастья: добыча сама прилетела в лапы, осталось лишь закогтить её! А у благородной синей куницы как раз оказалось очень много свободного времени и комплект истосковавшихся по добыче острых когтей…

Ворон топтался по карнизу и заглядывал в окно, смешно вертя блестящей чёрной головой и даже не пытаясь клювом тюкнуть по драгоценному стеклу — вот такой умный птиц. Его очертания терялись и размывались на фоне ночи. Именно из-за темноты я не сразу заметила чёрный конверт в его когтях.

Послание птичьей почтой!

Я такого никогда не получала, поэтому Лазурку утихомирила, осторожно открыла окно, чтобы не повредить стекло в раме, и впустила важного гостя в светёлку. Ворон оглядел комнату необычными серыми глазами, вспорхнул на стол, положил конверт, а затем вылетел обратно в ночь, не дожидаясь, пока я напишу ответ, а моя ручная куница попробует выдернуть из роскошного хвоста угольно-чёрное перо.

Дрожащими от волнения пальцами распечатала плотную бумагу:

'Княжна Анастасия!

Позвольте напомнить вам о нашем давнем знакомстве.

Я намерен просить у князя Василия Андреевича вашей руки, поэтому мне хотелось бы узнать вас чуть ближе до того, как мы с вами встретимся снова, уже в статусе жениха и невесты.

Чем вы увлекаетесь? Что доставляет вам радость? Как вы любите проводить дни и вечера?

Надеюсь, мои вопросы не покажутся вам чересчур навязчивыми. У меня вовсе нет намерения показать себя с дурной стороны, лишь искреннее желание узнать чуть больше о девушке, чья красота широко известна, несмотря на уединённый образ жизни Разумовских.

Искренне ваш,

Александр'.

Получив то письмо, я не только десять раз перечитала ровные строчки, написанные убористым, уверенным почерком, но и проплакала весь вечер просто из-за того, что Врановский спросил, что меня радует. Пусть из вежливости, зато, в отличие от мужчин нашего клана, он хотя бы знал, что такое радость.

Поначалу я постеснялась отвечать. Ворон прилетел следующим вечером, но так как записку я не подготовила, то и передать ему было нечего. Он посмотрел на меня осуждающе: столько вёрст пролетел впустую! Мне стало совестно, и на следующий день я сочинила ответ.

Так мы с Врановским начали переписываться на отвлечённые темы. Поначалу разговоры были лишь о природе, погоде и искусстве. Александр писал о театральных постановках, которые посетил, а я — о книгах, которые прочла.

Наша переписка никогда не выходила за рамки приличий, но отчего-то я держала её в секрете от родителей и даже от сестёр. Каким-то чудом чёрного ворона никто не замечал, возможно, из-за того, что прилетал он исключительно поздними вечерами, когда на влажные леса опускалась стылая болотная тьма, обряженная в шаль из тумана.

Несколько раз Александр присылал мне небольшие подарки: крошечные флакончики духов, закладки для книг из самых необычных материалов от шёлка до тончайшего среза миртового дерева, по которому умелая рука выжгла узор — летящего над бескрайним мшаником ворона. Выжигание по дереву — одно из самых модных увлечений, однако в нашей семье оно не пользовалось большой популярностью. Как, впрочем, и другие виды искусств. Отец просто не видел в них смысла. У нас даже из картин имелись лишь портреты — лишь в них Разумовские видели практическую пользу. Акварельные этюды, украшавшие комнаты, писала Аврора, и отец считал их бесполезными.

А мне нравились и они, и чёрный ворон с закладки. Он был как живой! Словно скользил по книжной глади, высматривая сюжет поинтереснее. Я прятала его от досужих глаз между страниц и каждый раз касалась раскинутых в полёте крыльев перед тем, как закрыть книгу.

Интересно, каково это — уметь летать?

Я тоже сделала Александру небольшой подарок — отослала вышитый платок. Несколько недель думала над монограммой, пока наконец буквы А и В не сложились в воображении в идеально изящный узор. Мы с сёстрами изучали каллиграфию, а мне всегда нравилось складывать буквы в узоры. Мама даже заказывала ткани с нарисованной мною монограммой рода…

Пока я погружалась в воспоминания, в библиотеке стояла всё та же тишина, в которой хорошо думалось, однако меня терзало желание действовать.

Виктор, видимо, никуда не торопился. Всё так же листал книгу, сидя в удобном кресле.