Он вышел, оставив меня одного в моей прибранной, но все еще хранящей следы вечера комнате. Я подошел к окну. Больше не чувствовал похмелья. Я чувствовал лишь странную, сфокусированную ясность.

Элиот был прав. Я нашел алмаз. И теперь мне предстояло самое сложное — доказать, что я достоин быть тем, кто этот алмаз огранит. Или хотя бы просто подержит в руках, не порезавшись об его острые грани.

Комната наконец-то приобрела черты привычного порядка. Пустые бутылки исчезли, подушки аккуратно сложены в углу, а на столе остался лишь одинокий, недопитый бокал — немой свидетель вчерашнего безумия. Я стоял посреди этой чистоты, чувствуя странную опустошенность, которая всегда наступает после большой уборки.

И тогда тишина позволила прорваться другим воспоминаниям. Не ярким, не громким, а тихим и тревожным, как шепот из-за двери.

Я вспомнил ее лицо. То самое, каким оно было, когда я рассказывал о своем детстве. О смерти брата. О десяти годах в золотой клетке долга.

Это была не просто жалость или сочувствие. Это было… узнавание. Глубокая, личная, почти физическая боль в ее глазах. Как будто я ткнул пальцем в открытую, давно забытую рану. Она не просто меня поняла. Она прочувствовала это. Как свою собственную потерю.

Я тогда списал все на вино, на атмосферу, на ее врожденную эмпатию, да мало ли какие оправдания могли прийти в мою пьяную голову? Я тогда был слишком ошарашен и ее видом, и ее поведением, что даже не задумался над причиной. Настоящей причиной, а не той, что она пыталась показать, надев маску сарказма и равнодушия.

Но теперь, в холодном свете дня, эта реакция казалась мне слишком острой, слишком личной.

Я прошелся по комнате, мысленно перебирая другие странности. Ее нежелание говорить о прошлом. Ее поразительная для «деревенской девчонки» осанка и речь. Та ярость в танце, которую невозможно было подделать. Ее умение постоять за себя — слишком уж профессиональное для простой жительницы глухой деревни.

Кусочки мозаики были разбросаны повсюду, но они никак не складывались в единую картину. Картину, где была бы лишь простая жизнь и случайная одаренность.

Руки чесались узнать. Сделать пару незаметных запросов, навести справки о деревне Утес Ветров, о ее семье. Для меня это было делом пары писем. Я мог бы узнать все к завтрашнему утру.

Но я не двинулся с места.

Я дал слово самому себе утром, глядя на ее дверь. Не лезть. Не спугивать. Дать ей возможность раскрыться самой. Да. Это долго, медленно и мучительно. Но я хотел, чтобы она сама все рассказала.

Узнать правду силой, властью, деньгами — это был бы проигрыш. Это был бы тот самый путь моего отца — путь принуждения и контроля. Путь, который я так ненавидел и от которого сбежал сюда. Путь, к которому я не хочу прибегать и тогда, когда стану лидером клана.

Нет. Я хотел, чтобы она сама мне открылась. Чтобы она захотела мне довериться. Чтобы та стена, что она выстроила вокруг себя, рухнула не под напором моего любопытства, а потому что я окажусь по ту сторону, буду достойным быть впущенным.

Это было страшно. Это было непредсказуемо. Это могло занять годы.

Но глядя на тот самый бокал, который вчера держала Калиста, я снова увидел ее — уязвимую, растерянную, испуганную чем-то своим после моего рассказа. И я понял, что готов ждать.

Алмаз, как сказал Элиот, нужно не взламывать. К нему нужно найти подход. Бережно. Терпеливо. И я буду терпеливо ждать, когда алмаз в моих руках станет идеальным, который сам раскроется для меня, и примет правильную форму. Без игр и фальши.

Я подошел к окну и уставился на башню напротив, где была ее комната.

«Что с тобой случилось, красотка?» — прошептал я про себя. — «Какая боль заставила тебя спрятаться за этими колкими шипами?»

Ответа не было. Лишь тихий ветер за окном.

Но впервые за долгое время я чувствовал не просто интерес или влечение. Я чувствовал значимость. Я стоял на пороге чьей-то тайны. Чьей-то настоящей, не приукрашенной жизни. И это было куда ценнее, чем любая мимолетная интрижка или легкая победа.

Я отступил от окна с новым, странным чувством решимости. Охота продолжалась. Но теперь это была охота не за трофеем, а за правдой. И я был готов идти по этому следу столько, сколько потребуется.

Обед в столовой прошел впустую. Я, который обычно центр любого застолья, на этот раз отмалчивался. Мой взгляд постоянно скользил по входной двери, выискивая в потоке студентов одну-единственную фигуру.

— Ищешь свою «алмазную» напарницу? — подколол Элиот, доедая свой пирог. — Может, она спит после вчерашних «исследований»? Или пишет диссертацию по твоим методам соблазнения?

— Отвали, — буркнул я беззлобно, но без привычной игривости. Я отодвинул тарелку с почти нетронутой едой. — Просто… странно. Она всегда такая пунктуальная. Ну, опаздывает максимум на десять минут.

— Может, ей просто не понравилось утро после вечеринки? — продолжал издеваться Элиот, но, увидев настоящее беспокойство на моем лице, смягчился. — Ладно, ладно, не кисни. Наверняка все в порядке. Может, в библиотеке.

Но я уже встал. Логика подсказывала, что Элиот прав. Сто тысяч причин, по которым ее могло не быть в столовой. Но какое-то шестое чувство, смутное и неприятное, гнало меня прочь из шумного зала.

Я почти бегом пересек воздушный мост к женскому общежитию, игнорируя удивленные и восхищенные взгляды девушек. В холле я остановил первую попавшуюся студентку — ту самую эльфийку, что флиртовала со мной ранее.

— Извини, — мой голос прозвучал немного сдавленно из-за переполнявшего меня волнения. — Ты не знаешь, где комната Калисты? Из Утеса Ветров?

Эльфийка надула губки, явно недовольная тем, что его первый вопрос не о ней. Но меня это мало волновало. Я хотел найти Калисту.

— Комната 47, — буркнула она неохотно. — В конце коридора налево. Но она, наверное, не в настроении для гостей. Я видела, как она утром возвращалась — выглядела… ну, не очень.

Это только усилило мою тревогу. Я кивнул с благодарностью и зашагал по указанному коридору, оставляя за спиной недовольную эльфийку.

Дверь с номером 47 была такой же, как и все остальные. Ничем не примечательной. Я замер перед ней, внезапно осознав всю странность своего положения. Наследник клана Лазурных стоит как вкопанный у двери скромной студентки, потому что она не пришла на обед.

Я постучал. Сначала осторожно, потом